Ложь во благо смерти

Это был, ещё тихий вечер в участке. Приятная рабочая суета, гулял по всему отделению. У всех была работа, но не все её выполняли, каждый пытался разнообразить скуку. Даже Гром в кабинете Прокопенко уже никого не удивлял, тем более денег у этих "никого" не осталось, чтобы ставить на увольнение. А вот Дубин копается в  бумажках, пытаясь написать уже наверно тысячный отчёт, но это не очень получается, мысли не дают ему сосредоточиться. Он что-то бубнит себе под нос, иногда резко вскрикивает, и сразу же извинятся. Дима всё думал об Игоре. Сколько он с ним работает, но всё равно считает его кумиром, лучшим в своём деле. И этот культ перерос в смущённый взгляд Дубина на голый пресс своего напарника. В принципе, это можно было бы списать на воспитание юноши. Но когда Юля не смогла сосчитать портретов майора в блокноте блондина, он даже прикрыл лицо руками, от такого пожара в теле. В тот момент Дима решил, он любит Игоря! Но признается в чувствах тяжелее, чем кажется. И этим утром парень решился на отчаянный поступок. Почему отчаянный? Он думал, что идёт на смерть, ведь не знаешь, что там в голове собеседника. Хоть плохие варианты он не рассматривал, авось прокатит. Но живём же один раз! Он же собака! А собаки идут до конца, и не сдаются! Страх - это естественный процесс, его никто не отменял, а как же без него? Всё. Это окончательно. Дубин скажет ему. Прямо здесь! Прямо сейчас! Нет времени сомневаться в себе, отступать нет смысла. Когда-нибудь это бы, произошло, но чем быстрее тем лучше. И вот дверь капитана открылась, а откуда вышел довольный Игорь Константинович Гром. На лице читалась улыбка, его явно похвалили. Это даже к лучшему, так легче признаться напарнику, когда тот очень даже доволен. Брюнет подходит к рабочему месту и кладёт на него документы - Нас короче похвалили за прошлое открытое дело и дали, как вы там говорите - "офигенно" дело. - Да, это круто Игорь. И я хочу тебе кое-что сказать... Тут Дубину стало трудно говорит, страх подступает к горлу, но будущее счастье придавало уверенности. И юноша продолжил уже громче - Я, х-хочу сказать, что чувствую симпатию к тебе... Я люблю тебя, Гром! Последнее прозвучало громко, что начало собирать народ. Игорь, сидел с открытым ртом и в шоке пытался собрать все мысли воедино. Брюнет явно такого не ожидал. Да, он определённо неровно дышал к напарнику, но чтобы всё так быстро и громко. Ему было стыдно, что Дима говорит это при всех! Гром, что голубой? Его карьера на этой ноте рухнет. Лучше соврать, сказать ложь, пустить пыль в глаза, обмануть, а это ужасно больно. А люди то уже начал пускать смешки и выкрикивать "Гром с Дубином геи" - А, я... Фу! Ты чего Димас педик? Это мерзко, чтобы в полиции работал заднеприводный. Нет! Я не гей, и я не люблю тебя! Я Юлю люблю! Чистая ложь. Он быстро свалил с места события, оставив только тихое "гадость". Yes, миссия выполнена, он разбил чужое сердце. Работники быстро начали высмеивать коллегу. А Дубин... Просто перестал чувствовать землю под ногами. Впервые чувства взяли во вверх, и так больно ударили. Уже не слышишь крики, обзывания, уже было поздно... Нет, он не плакал, он ещё держится, слёзы будут дома, а сейчас хочется провалиться сквозь землю. Что собственно блондин и поспешил сделать ноги, чтобы тебя не загнобили до смерти. Через некоторое время Прокопенко конечно пришёл, разогнал всех работать, но было поздно, парень по имени Дима был уже сломан и его не починить. В отделении стало неприятно тихо, а некоторые даже стали потихоньку уходить. И прямо сейчас Игорю вздумалось взять отгул на завтра, надо бы во всем разобраться, объяснится напарнику, рассказать правду! - Можно войти?-Да, заходи, конечно. Фёдор Иванович выглядел усталым, но оставался таким же добрым - Ээ, мне бы отгул на завтра взять, можно же? - Разумеется, только вот скажи мне, что там было недавно? Смеялись что-то, и Дубин расстроенный был. Обидел кто-то? Точно, а где Дима, дома наверняка, поскорее бы к нему, извиниться надо - Да. Я - Чего же это творится? Опять напарника доводишь?! Он же не вечный, у всего предел имеется. Извинился то хоть? - Нет, но как раз спешу это сделать, всё, до свидания Фёдор Иванович, я побежал.Думай думай думай, как извиниться? А знает ли он где вообще живёт Дима? Знает, он всё знает и где две шаурмы с картошкой купить, и как быстрее добрать. Теперь практика, а не теория. А Дубин умер изнутри. Он не помнит как добрался до дома, не помнит как забился в углу ванны и глупо рыдал, не помнит как разбил телефон об стенку, не помнит как включил кран на всё мощность, не помнит как взял лезвие. Но помнил как его отрезвил первый порез, а точнее кровь. - Зачем я это делаю? Я просто переведусь в другой отдел, вычеркну Грома навсегда, может вообще перееду. Хотя... Нет, так больнее, я никогда не смогу его забыть! Я повёрнут на нём! Он залился в безумном смехе, слёзы смешались с кровью, его не остановить. У него точно проблемы. Лезвие было немного ржавое, но не тупое, острое Нажим. Быстрый, лёгкий, да не глубокий. Потом ещё один. И ещё.Дубин умер изнутри, так зачем жить с дохлой душой? А теперь глубокий долгий нажим... И опять всё как в тумане. Не слышен звонок в дверь, а потом и грохот выломанной двери. Лишь, такое хрупкое тело, но оно уже неживое, это пустая, разочарованная, мёртвая оболочка. Он уже не почувствовал прикосновение Игоря к его губам, не услышал горькое "прости прости прости, я так люблю тебя!", а самое главное не увидел слёз Грома. Это были самые искренние слёзы, пропитанные виной. Глупый, глупый, глупый майор, зачем ты сказала тогда те слова. Это ложь была выгодна лишь твоей грёбанной репутации, лучше бы ты был унижен, но ты бы обрёл настоящее счастье. А скоро, имя этого счастья останется лишь на могиле и в сердце. Но Дубин ничего не чувствовал, было слишком поздно для признаний. Он уже мёртв, как и его любовь. Чувств больше нет, нет и самого Димы. * * * * Эмоции играли из нутри. Я чувствовал волну сомнений, Но знал, бороться надо от начала И до самого конца! Переживу я горе и несчастье, Собой останусь я всегда, Ведь страшно только лишь начать. И вот момент мелькает резкий. Влетел я полностью в горящий дом. И нет началу, и концу, Я обречён смеяться смерти в очи, А обещал себе я жить. Но видимо я брал манеры с друга, Который вовсе нЕдруг, а лишь миф. Он оглушённо рвётся к сердцу, Пытаясь затушить пожар. Но ведь бороться надо до конца, И это мой конец мучений. Я слишком едко отравлён А руки низко под землёй, Они уж покоряют гроб. И правильно, Бороться надо от начала, И до самого конца, А тёплый нож Тому лишь оправдание.