Замершие на пяти часах

Симфония барабанящего как дробь в окно дождя звучит вместе с ленивым постукиванием веткой в окно когтистым пальцем, кажется, уже целый день. Или неделю. А может, и вовсе с момента его рождения. Когда он вообще впервые пришёл в этот офис? Кажется, что уже проклятую вечность назад. Рутина стала настолько серой и однотипной, что он, не прикладывая особых усилий, может за пару минут пересказать что было вчера, и позавчера, и год назад. Олег тяжело выдохнул и тряхнул головой, прежде чем открыть глаза. Похоже, опять уснул на рабочем месте. Спать дома становилось невозможным, так что организм сам искал отдыха где мог. И просыпаться среди груды бумажек после долгой волокиты — это явно не то, чем он хотел бы заниматься лет, допустим, десять назад. А что такого было в то время он и не помнит. Кажется, эта серость была с ним всегда и везде. Наконец-то он поднимается и позволяет себе размяться. Лёгкий хруст затёкших конечностей, как эхо в опустевшем коридоре, напоминает хруст изломанных, повреждённых костей. Это кажется ему роднее и ближе, что ли, хотя он никогда и не жил подобной жизнью. А дождь либо звучал только в его голове назойливой галлюцинацией, которая хотела хоть как-то заполнить собой гнетущую тишину, либо закончился в тот момент, когда он выходил. Земля под ботинками влажная и больше напоминает какое-то месиво, чем надёжную поверхность для ходьбы. А Олег идёт, наверняка выглядя со стороны как идиот. Мокрый песок под ногами начинает хрустеть, чемодан падает на него с осуждающим лёгким похрустыванием. Олег скидывает с плеч пиджак и ложится прямо на него. Песок липнет к одежде, становится немного зябко, но он вставать совершенно не торопится. Отстирает потом, а пока что в приоритете короткий выход из рутины, небольшая разгрузка мозга и сознания. Короткую идиллию рушит ветер, что тонкими иглами впивается в уставшее тело, охлаждая его. Но неожиданно иголки с неохотой стали отпускать мягкую плоть, и холод пропал. Зато появился почти что противный запах свежей речной рыбы и ила. Олег поднимает руку и, кое-как приоткрыв глаза, смотрит на время. Заплывший от влажности циферблат показывает пять часов. Он растягивает сухие и, по ощущениям, треснувшие губы в улыбке и медленно поворачивает голову в бок. — Тоже чувствуешь себя не на своём месте? — мелодичный голос вкупе с внимательным взглядом затягивает. Глаза голубые, затянут сначала в свою глубину, а потом — в глубину реки, далеко под ил, откуда и пузырьки с воздухом, что выходят из лёгких, уже не выходят. — Ага, — Олег слабо кивает, да опускает взгляд ниже, когда гипноз отпускает. Рыжие волосы — как незастывающая магма, или пламя подводное. Кожа разве что с кораллами сравнима, бледного, болезненного цвета. И длинный массивный хвост под три метра длинной, с плавниками и прочими наростами, которым Олег названия дать не может по незнанию. Нормальный человек сейчас либо испугался, либо усомнился бы в собственной адекватности. Олег же настолько устал, что даже не испугался, когда русал рывками стал приближаться к нему. Подтягивается на локтях — и вперёд, оставляя от себя длинную борозду. Кажется, именно так и могла бы ползти смерть: практически полностью бесшумно и стремительно. Только тихое шуршание и слышно с приближением. Но вместо того, чтобы нанести смертельный удар, русал лишь перекидывает одну из рук через него, да узкий подбородок устраивает на его груди. Когтистые руки запросто могут вспороть живот, превращая внутренности в мясные кривые лохмотья, но вместо этого лишь обнимают его. Как очаровательно. — Тебя как звать-то? — Олег опускает ладонь на мокрый затылок, бережно вытаскивает какую-то водоросль да откидывает её в сторону, прежде чем зарыться в локоны пальцами. — Серёжа, — русал поднимает на него свои невероятные глаза. — Мне нравится это имя. А при разговоре клыки видны вместо нормальных зубов, такие и шею перекусить могут, да так, что голова в миг оторвётся и с мясным звуком шмякнется на землю. Но вместо этого скрывающая их плоть удобно расположилась на другом теле. Соскучился по живому теплу. Олег прикрыл глаза, чувствуя, как под веками будто бы рассыпали песок, и от того открыть их будет вряд ли возможно. Скорее-всего, он подписал свой предсмертный приговор, но… Его больное безвольное тело сейчас чувствует не тяготившую его много лет душевную пустоту и постоянную тяжесть, а свободу. Не такую, от которой кричать радостно хочется, а отпустить себя. И определённо уж лучше сгинуть так, чем сгнить безвольной трухлятиной в протухшем от духоты офисе. «Серёжа так Серёжа». А наручные часы замерли на пяти часах из-за влаги, против которой они не устойчивы.