Катарсис

      «Мы начинаем ценить лишь только после того, как потеряем» — гласит одна из самых популярных фраз. Мы понимаем смысл, но никогда не осознаем его в полной мере, покуда не столкнемся с тем, о чем говорится.       Я всегда понимал смысл. Но даже, когда дюжину раз сталкивался с ним на собственной практике, не осознавал его до конца. В моей голове было место лишь для сожалений, однако никак не для осознания, что, вроде как, надо бы пересмотреть свои ошибки. Я твердил из раза в раз себе об этом, когда приходилось терять дорогих людей, когда приходилось сталкиваться с неприятными событиями, но никогда не стремился взять себя в руки и действительно подумать над тем, почему же так происходило. Мне было легче винить в этом судьбу, других людей, ведь ни в одной ситуации я не чувствовал своей вины.       Но всему хорошему или плохому суждено заканчиваться рано или поздно. Мы вырастаем на негативном и/или положительном опыте. Оглядываемся назад и сокрушаемся о том, насколько мы были наивны или же глупы. Дилемма состоит в том, что кто-то находит силы двигаться дальше, невзирая ни на что, а кто-то тонет в этом болоте. Я всегда был вторым вариантом. Мне трудно было принимать самостоятельные решения, высказывать свою точку зрения, не боясь осуждения или недоуменных взглядов. Я привык жаловаться, требуя помощи остальных, не прилагая к этому собственных усилий.       И это было моей главной ошибкой. Я надеялся на других, но никогда на себя. Я был уверен в других, но никогда в себе. Я переключал внимание на других, но игнорировал желания собственного «я». Я находил сотню различных оправданий тому, что люди возле меня не задерживались надолго, но никогда не задумывался о том, чтобы заглянуть внутрь себя и спросить: «А что я могу дать этим самым людям взамен?» Однако однажды всем моим внутренним распрям пришел конец, достаточно быстрый и не утомляющий. И это напрягало пуще прежнего. Стоило им рухнуть будто карточный домик, как на смену одних мыслей пришел черед других. Гложущих, ещё более саднящих и скапливающихся желчью в глотке, пеленой слез перед глазами и неимоверно ничтожной болью в грудине. Они не давали покоя, следовали за мной по пятам, как будто я был душой усопшего, не нашедшего успокоение по истечении определенного времени.       В моем настоящем я винил родителей. Они всегда ставили свое мнение превыше всего и решали за меня. Всё, что я имел сейчас, было успехом их решений, но никак не моих. Шаг за шагом, когда я отрезал себя от собственных желаний, в моей душе воцарялась поистине пугающая пустота. Я ощущал, как мое внутреннее «я» терялось в круговороте событий и не имело возможности вырваться наружу. Я собственноручно закапывал мои стремления, желания, мысли, позволяя другим решать за себя. Я не мог дать отпора, а затем винил в этом не себя, как следовало, а тех, кто играл моей слабостью. Благодаря родителям я стал юристом, хотя хотел быть писателем. Благодаря им я женился на нелюбимой женщине, хотя никогда не задумывался о ранней женитьбе. Благодаря им у меня появился сын, хотя я никогда не хотел преждевременных детей.       Я был слабовольным человеком, теперь я это прекрасно осознаю. В глазах родителей я был идеальным ребенком, которому следовало держать эту планку постоянно, чтобы не потерять престиж нашей семьи. Но в своих глазах я всегда был притворщиком. Я умело лгал в лицо, пряча в глубине души истинные мысли. Никому в голову бы не пришло, что я был столь искусным лицедеем. А я всё продолжал врать, надеясь на то, что в один день оборву все связи.       Но никогда в жизни не идет так, как нам хочется. Да и человек не бездонная яма, в которую можно скидывать мусор из обид, неисполненных грёз и детских травм. Максимум с чем можно сравнить человека, так это с изначально полым сосудом. Весь негатив, который он не выплескивает сразу же, накапливается в этом сосуде до тех пор, пока тот не наполнится до краев и не взорвется в один момент. Лучше не доводить всё до такого состояния, когда внутри всё будто горит огнём и плавится, когда из глаз текут безудержные слезы, а из горла вырываются тяжелые хрипы, а самому хочется метать и крушить всё вокруг из-за сильной злости на себя.       Я часто пребывал в подобном состоянии. Не могу сказать, что это полезно для нервной системы, да и в целом для внутреннего самочувствия. Я ненавидел находиться в этом и ненавидел испытывать боль, которая сжигала изнутри все внутренности и пожирала на своем пути остальные эмоции, напрочь отключая рассудок. Я отвратительно чувствовал себя после этого, ведь отчетливо понимал, что ничего не изменить, не поменять, не вернуть время вспять. Оно настолько стремительно убегает, что порой кажется, что за ним не угнаться. Оно утекает, как песок сквозь пальцы, и порой ты замечаешь это слишком поздно.       Но боль ведь не может длиться вечно. На смену ей приходит принятие, спокойствие и лишь тихая грусть. Когда думаешь о боли спустя несколько месяцев, понимаешь, что в груди она расползается лишь фантомными отголосками. Когда думаешь о ней спустя несколько лет, осознаешь, что вместо боли пришло время легкой ностальгии. И пускай некоторые вещи всё ещё могут возвратить в то состояние, когда ты думал, что боль не уйдет, из-за чего хотелось вырвать из груди мышечный орган, казавшийся в тот момент чрезмерно глупым, ты осознаешь, что, кроме меланхолии, не испытываешь ровным счетом ничего.       Думаю, это и означает перерасти себя, свой отрицательный опыт, стать эмоционально зрелым человеком. Я всегда относился к боли, как к источнику чего-то плохого, считал ее земным злом. Но боль будет приносить дискомфорт лишь тогда, когда ты не поменяешь к ней отношения. Испытывать боль — это нормально, это часть человеческой жизни. Без негативных эмоций было бы сложно и слишком неинтересно жить. Всё это закаляет волевой дух и позволяет стать действительно сильным человеком, который знает, что его ничто не сломит. Важно понять эту простую истину. К сожалению, я ее понял лишь к двадцати пяти годам.       Мать. Моя мама была достаточно сложным человеком. Не сказал бы, что она отличалась стопроцентной суровостью, однако строгости у нее было не отнимать. Она старалась реализовать через меня то, что ей не удалось. Я понимаю ошибки родителей, которые они совершили при моем воспитании, понимаю ошибки их родителей, которые они допустили при их воспитании. Но я не собираюсь их судить, да и не горю ярым желанием этого делать. Что было, того не воротить. Остается лишь учиться на собственных и чужих ошибках.       Мама стремилась воссоздать во мне тот идеальный образ, который она видела у себя в голове. Она пыталась слепить из меня то, чем я не являлся. Я ведь не скульптура, я обычный человек. Человек, который отличался от чужих людских представлений. и имел право становиться тем, кем я видел себя. Мама не осознавала, что тем самым ломала меня, не позволяя реализоваться в этом мире как самостоятельный человек. Её интересовали мои успехи, но не моё самочувствие. Из-за этого я боялся сказать о своих тревогах и страхах. Но, несмотря на ее довольно холодное и отчужденное отношение, я продолжал ее любить, даже когда мне казалось, что я ее ненавидел. Даже когда я клялся себе в том, что не испытываю к маме эмоциональной привязанности, я продолжал волноваться и заботиться о ней, ведь я понимал, что ей пришлось и приходилось проживать изо дня в день. Она всегда оставалась для меня близким человеком, от которого я хотел услышать слова любви и прижаться в крепких объятиях. И хоть я этого не получал, но был рад тому мизерному вниманию, которое иногда мне уделялось.       Отец. Папа не столь часто уделял мне время. Почему-то в обществе до сих пор считается верным, что воспитание ребенка несет на себе женщина, а мужчина должен просто приносить деньги в дом. Когда мать тратит свои нервы и свободное время, чтобы развить ребенка в правильном русле, ничтожное количество людей хвалит её за непосильный труд. Когда отец один день проводит с ребенком — он считается чуть ли не героем, который так заботится о собственном малыше. Я считаю, это неправильно, ведь в воспитании ребенка важную роль играет как мать, так и отец.       К сожалению, подобный стереотип не обошел и нашу семью. Папу я любил, но чаще всего мне становилось одиноко, когда я видел, как другие дети проводили время со своими отцами, покуда я находился дома и загибался от неимоверной скуки и тоски. Было обидно. Обидно за такую несправедливость по отношению ко мне. Неужели мои родители не понимали, что я нуждался в их внимании и ласке, а не в деньгах? Папа всегда слушался маму, и если та говорила, что мне нужно больше и усерднее заниматься, он не стремился оспаривать её мнение, лишь пожимал плечами. Поэтому пускай отец и присутствовал в моей жизни, но его у меня не было.       Брат. Мой брат был младше меня на несколько лет. Всё свободное время я проводил вместе с ним, поэтому мое детство прошло не так уж и ужасно благодаря ему. Но обида плотно оседала, как белесый налет, в моем сердце, когда я замечал абсолютно другое отношение моих родителей к нему. Его они не удерживали под тотальным контролем и обеспечивали всем. чего ему не хватало, вплоть до необходимой заботы и любви. Было неприятно, даже на душе скребли кошки от такой несправедливости. Но брата я любил, он был замечательным и хорошо ко мне относился, и я был уверен, что он любил меня в ответ. Наше совместное детство прошло весело и беззаботно, ведь мы были очень близки и запросто могли поделиться друг с другом любыми секретами.       Только всё имеет свойство рано или поздно заканчиваться. Наступление взросления как моего, так и его, сопровождалось крайне разочаровывающими моментами и непринятием грядущих перемен. Мне было больно, когда я замечал, как мой брат постепенно отдалялся от меня и находил умиротворение в новых интересах, знакомствах. Я понимал, что это вполне нормальные вещи, которые настигали всех, однако не мог мириться с осознанием того, что безмятежному детству, глупым шуткам и постоянному веселью пришел конец.       Я банально боялся остаться один, наедине с собой и своими тревогами.       Вскоре в нашей семье начались некоторые проблемы, поэтому я вынужден был на неопределенное время переехать к бабушке и дедушке, живущим от города за несколько миль. Я сильно и надрывисто плакал, провожая взглядом исчезающих вдалеке родителей и брата. Мне не хотелось их покидать, но другого выбора у меня не было. Первую неделю было очень сложно. Было трудно мириться даже не с сельскими условиями, сколько с тем внутренним червяком, который досадливо грыз меня изнутри, обнажая наружу всепоглощающее чувство всемирного одиночества.       Мне казалось, что все меня бросили, что я никому никогда не был нужен. Это чувство не отпускало, даже когда я находился рядом с родными бабушкой и дедушкой, в глазах которых я отчетливо видел любовь. Даже в компании, с которой я познакомился немного погодя, порой я ощущал себя крайне странно и не сказал бы, что приятно. Мне становилось страшно, что я останусь один навсегда, что меня снова оставят, когда я надоем и мной вдоволь наиграются, и этот страх саднил, скапливаясь в грудной клетке и перекрывая доступ к кислороду, отчего ненароком в голову приходили отнюдь не хорошие мысли.       Со временем, чтобы избавиться от столь навязчивого страха, который проявлялся даже в потеющих ладонях, в сжимающихся кулаках с полумесяцами от ногтей на коже и в сухих покусанных губах, я заметил, что стал слишком часто погружаться в воспоминания о прошлом. Меня слепила необъяснимая тревога, неопределенность, разливающаяся во мне, будто море, казалось, не только в голове, но и в сердце. Иногда я задумывался, осталось ли оно, живо ли где-то там, за пределами ребер. По ощущениям там была пустота, несмотря на то, что мышечный орган всё равно гулко бился о грудину. И хоть и складывалось впечатление, что сердце разбито, а внутри гремят лишь его острые осколки, оно было. Оно всё ещё билось. Ведь разбивалось раз за разом не сердце, оставляя серьезные шрамы. Разбивалась душа, столь эфемерная, будто фитиль от быстро гаснущей свечи. Она путалась в тенетах, сплетенных собственноручно, была скована в цепях, истекая бордовой кровью.       И единственной кажущейся возможностью, которая добродушно махала рукой, чтобы спрятаться от всех, когда хотелось убежать от себя, было погрузиться в прошлое, настолько глубоко, насколько это было реально. Поначалу это служило своеобразным утешением, но со временем вместо облегчения и радости приносило лишь ослепляющую боль и печаль. В этих воспоминаниях я чувствовал себя счастливым, поэтому раз за разом туда возвращался, не желая следить за ходом времени в реальности. Я настолько погряз в пучине прошлого, что создал собственный мир, в котором проводил чуть ли не всё время. Прошлое притягивало и манило, ведь именно благодаря ему я мог быть ближе с людьми, которые представляли для меня ценность. Я запутался в своих мыслях, действиях и желаниях. Меня пугало будущее, в котором я не видел себя, так как не имел ни малейшего представления о том, что меня ожидало и какие планы мне бы хотелось осуществить. Меня возвращало в прошлое, в котором я чувствовал крупицу мизерного счастья.       Несмотря на присущий негатив, я считал свое детство одним из самых лучших времен, когда безмятежность окутывала всё моё сознание, а вместо взрослых рассуждений в голове была бесшабашная пустота. Мне хотелось вернуться обратно в детство, превратившись в ребенка, хотелось упасть в объятия мамы. Я сильно скучал по ней, ведь ощущал себя брошенным ребенком, желающим оказаться подле крыла матери, которая лишь одним взглядом могла приголубить и успокоить, избавить от тревожных мыслей, не дающих покоя. Но ведь нельзя жить в прошлом. Я осознал это слишком поздно. Я впадал в истерику, когда что-то вокруг меня менялось и не шло своим обычным чередом. Я не любил колоссальные изменения, так как мне приходилось выходить из зоны комфорта и снова приспосабливаться к тому, что заново выстраивалось вокруг.       Прошлое удерживало в своих тисках, царапала шею когтистой лапой, не ослабляя хватки и не позволяя жить настоящим. Без прошлого не было бы настоящего, но и с прошлым не могло быть будущего. Когда ты привязан к чему-то, чего давным-давно уже не существует, оно есть только в твоих горьких или отрадных воспоминаниях, нельзя построить здоровое будущее, Ты постоянно сравниваешь свое настоящее с прошлым. Тебе кажется, что в прошлом ты был намного счастливее, чем сейчас, и не можешь отпустить то, что поддерживает твои силы не загнуться раньше времени. Но это действует и в обратную сторону. Ты всё равно не можешь жить спокойно, когда всё внутри тянет тебя назад, вместо того, чтобы, подняв голову, двигаться вперед, невзирая на жизненные трудности.       Я часто плакал, думая о прошлом. Мне хотелось туда вернуться, ведь мне было страшно от мыслей о том, что я не знаю, чего мне ожидать в столь недалеком будущем. Оно казалось призрачным, я тянул руку к яркому свету, жмуря глаза, но не мог нащупать очертаний чего-то определенного, пока не наступил миг, когда следовало бы переступить этот порог. Прошлое стягивало болезненным, огненным обручем, не позволяя двигаться, сдерживало своими громоздкими и трудноподъемными цепями, из-за чего я сильнее погружался в глубочайшее уныние. Я скучал по прошедшему времени, ведь оно было одним из светлых мгновений в моей жизни, как я считал.       Несмотря на мою явную одержимость от прошлого, я умудрялся находить время и для создания воспоминаний в настоящем. В селе я приобрел истинного друга, с которым мы прошли огонь, воду и, как говорится, медные трубы. Мы были всё время вдвоем, начиная с раннего утра и заканчивая поздним вечером. Нам было уютно и весело вместе, мы находили сотни идей, чем мы могли бы заняться сегодня. Я здорово привязался к моему новому другу, поэтому когда пришел момент прощаться, я плакал горькими слезами, ведь осознавал, что остаюсь с разбитым сердцем, вернее душой.       Еще одно качество, которое я ненавидел в себе — это излишняя привязанность. Я крепко привязывался к людям, которые играли важную роль в моей жизни и с которыми я проводил больше всего времени, с которыми я делился всем, что меня тревожило и пугало. Мой друг был подавлен не меньше меня, однако скрывал это за натянутой улыбкой и шептал себе под нос, что мы обязательно еще увидимся. Я глупо верил и надеялся, что судьба однажды нас сведет и мы продолжим оставаться лучшими друзьями, но, как я писал ранее, не всё в нашей жизни идет так, как мы того желаем.       Я вернулся в город и был поражен тому, что мне приходилось мириться с большинством вещей, которые теперь точно остались лишь в моем прошлом. Одной из таких вещей являлись наши отношения с братом. Если раньше они доходили до довольно шаткой пятерки, то теперь еле дотягивали до хлипкой двойки с минусом. Брат игнорировал меня, будто забыв о моем существовании, забыв о том, как мы весело проводили время. Кажется, он отмахнулся от этих воспоминаний, как от назойливого комара. жужжащего над ухом. Его лицо скривилось в еле заметной гримасе, когда я попытался напомнить ему хотя бы о чём-то, чтобы проследить за реакцией. Тщетно. Он упорно делал вид, что ничего подобного не было и вообще я всего лишь старший брат, проживший вдали от родного дома около трех лет. Так, всего лишь близкий по крови, но чужой для души. Это нехило пошатнуло мое жизненное равновесие, колюче резанув по сердцу. Я не ожидал такого удара от человека, которого считал для себя тем самым лучом солнца, вытягивающего из беспросветной мглы.       Наша некогда общая комната больше не искрилась тем задорным огоньком. Теперь она погрузилась в нестерпимый холод, разрастающийся внутри так стремительно, что начинало казаться, что я сплошная ледяная статуэтка, полученная из-под руки искусного мастера. Больше не было ночных разговоров шепотом, не было громкого смеха, крепких объятий, веселых историй, а домик на дереве всё время пустовал. Я понимал, что момент расставания наступил. Осознание того, что мне приходилось отпустить детство и брата, чтобы пуститься в свободное плавание, разрывало мою душу на части, ведь я не хотел мириться с этим, попросту не мог.       Я не мог найти в себе силы разорвать одно из ключевых звеньев, которые тянулись к душе и заставляли ее порхать и загораться миллионами огоньками в кромешной темноте. Я задыхался слезами, меня знобило крупной дрожью, когда я всё чаще возвращался к мысли, что всё может быть кончено совсем скоро. Долгожданный покой всё не наступал, а моя голова продолжала гореть обручем, стягивающим ее из-за разбушевавшихся эмоций. Всё произошло быстро, на удивление. Так неожиданно, что даже глухая вспышка боли не успела разрастись в груди до масштабных размеров. Мой брат уезжал и на прощание пожелал удачи. Сказал, чтобы я прекратил жить детством, ведь это было всего лишь детство. Сейчас мы оба изменились, и далекое счастливое время не вернуть. Только, кажется, что это осознает лишь он, а не я. Я тихо с ним простился, ответив, что не держу зла на него. Он не поверил, но ничего не сказал. Я и сам знал, что это неправда, так как я обижался и обида плавно растекалась внутри, будто патока, схожая по ощущениям с бурлящей лавой перед извержением вулкана.       Я отрывистыми обрывками помню, как пережил целый год, погруженный в апатичное состояние, но точно знаю, что мне было максимально плохо, словно все внутренности свернулись в трубочку и обернулись против хозяина тела. Лишь учеба помогала пережить это и со временем становилось не так тяжело дышать от боли, томящейся внутри. Вскоре я перестал ждать звонка от брата, перестал хранить в себе горящую надежду на что-то и, кажется, наконец-то смог вдохнуть полной грудью, насыщаясь столь желанным воздухом, как будто я провел всё это время под замерзшей рекой.       Выучившись, я совсем забыл про боль, причиненную близким человеком, но порой она напоминала о себе, принося жуткий дискомфорт. Однако он быстро исчезал, уступая место привычному образу жизни. Да и сейчас не было дел до внутренних коллизий. Передо мной стояла задача быть хорошим мужем, хорошим отцом, примерным сотрудником и замечательным сыном, на зависть другим матерям. Мной гордились, мной восхищались,но это восхищение было напускным, абсолютно чуждым и пустым мне. Я ужасался этой мертвецкой пустоты в чужих глазах, так как в них ничего не было. кроме одной функции — восторгаться тем слепленным идеалом, которым меня творили. Я чувствовал себя некой животинкой, выступающей в цирке, и на которую устремлены сотня голодных, диких взглядов.       Но тот мир, стенами которого я закрыл себя от других, постепенно стал рушиться, как домино, не противостояв жизненным невзгодам, оказавшись слишком ненадежным и непрочным. Все замечали, что со мной что-то происходило, но упорно продолжали делать вид, что всё нормально. А я просто начинал потихоньку осознавать, что весь мир, которым я себя окружил и прилагал жалкие попытки в нем укрыться — фальшивый, ненастоящий, что в нем нет для меня места, так как я хотел быть свободной птицей, поющей на воле, а не взаперти. Я, кажется, начинал догадываться, что люди, которые меня стали окружать, совсем не те, с которыми я чувствую себя свободно. Я ужаснулся этой мысли, схватившись за нее, будто ошпарившись. Я глядел на девушку, которая была моей женой, и не чувствовал к ней любви. Я глядел на сына, который постепенно подрастал, и осознавал, что это совсем не то, чего я хотел. Я как будто прозрел, мои глаза открылись, а побочный эффект, как от принятого лекарства, выветрился из тела моментально.       Я осматривал всё новым неверящим взглядом, под новым уклоном, и никак не мог поверить в то, что открывал для себя по-новому. Я отстранялся от семьи, которую меня вынудили создать, и чувствовал себя так паршиво, что хотелось биться головой о стену. Они не заслужили такого человека как я. Всё должно было быть не так, совершенноне так. Моя жена должна была найти любящего ее мужа, который бы всё отдавал за нее, который носил бы ее на руках не только в день свадьбы и который принимал бы участие в жизни совместного ребенка. Мой сын должен был иметь другого отца, который не был бы загружен работой, который бы дарил ему игрушки, тайком от матери покупал сладости и самое главное — делился бы любовью и лаской безвозмездно, желая, чтобы он прочувствовал, насколько ценен в этом мире.       Я же пролетал по всем фронтам. Я не считал себя относительно плохим отцом или мужем, но явно отдавал от своего сердца не всю частичку. Я ведь не хотел всего этого, но старался изо всех сил не нарушить тот образ, которым меня вытолкнули в этот жестокий и суровый мир. И я просто не вынес этого. Сдался, не сдержал слово. Развод, документы, подписи, плач, крики, порицания… Всё смешалось в голове, вся череда формальностей пролетела будто сквозь меня. Но я не ощутил долгожданного облегчения. Мое сердце сдавило еще пуще прежнего тревогой, а сам я осознавал, что скоро можно будет сойти с ума из-за того одиночества, которое захлестывало лавиной, когда я коротал одиночные ночи у себя в квартире.       Я чувствовал, что все маленькие, казалось, происшествия шаг за шагом неумолимо ведут к чему-то более громадному в размерах, что эта незначительная боль вскоре увеличится до геометрической прогрессии. И как я бы ни готовился, к этому нельзя подготовиться, это ведь не контрольная по алгебре, которую можно будет списать у соседа. Я ждал, подсознательно ощущая, что в ближайшее время наступит такой штиль в моей жизни, который если и не оставит обломков, то устроит переворот в моей беспокойной душе. И я всё продолжал ждать, испытывая болезненные муки, чувствуя, как сердце сжимается от боязни. И этот момент наступил. С другом, с которым я проводил всё свое свободное время в детстве, с которым делился глупыми проблемами, считающимися в то мгновение масштабными, с которым тайком воровал свежеиспеченные булочки с маком со стола у бабушки, я столкнулся настолько неожиданно, что не сразу осознал, что это действительно случилось.       Я увидел его в кафе. У него по-прежнему были светлые каштановые волосы, ямочки на щеках и ослепительная улыбка, только выглядел он намного взрослее. Я впервые прочувствовал на себе фразеологизм «сердце ушло в пятки». Несмотря на секундный беспричинный страх, я ощутил и тихую радость, разлившуюся во мне истомой. Я был так взволнован и взбудоражен встречей, что не мог поверить в то, что он сидел неподалеку от меня и являлся не миражом, а действительно собой. На моем лице расползлась глупая улыбка, когда я позволил себе разглядеть все изменения, произошедшие с ним за эти годы, что мы с ним не виделись.       Он запустил пятерню в свои волосы и поправил их, подняв глаза вперед. Мы столкнулись взглядами, и я заметил, что в его очах напротив промелькнул какой-то странный блеск. Его уголки губ мгновенно опустились, и он поджал их. Я лишь шире улыбнулся, немного покраснев, ведь сильно смутился. Я понял, что он узнал меня, но то, что друг не спешил подойти и поздороваться, начинало волновать и даже нервировать. А вдруг он больше не считал меня своим другом? Это казалось куда более вероятным, чем то, что он сохранит нашу дружбу сквозь лета.       Я мог бы подойти сам, если бы не моя стеснительность. Я понимал, что ей не место здесь, иначе я упущу свой единственный шанс, однако не спешил подняться и подойти. Прошло еще несколько минут, пока мой внутренний голос твердил, поддевая, чтобы я подошел первым. Я не сдержался и сел рядом с другом, продолжая по-дурацки улыбаться. Я не мог не радоваться, так как это же мой друг детства, он знал меня наравне брата! Подобная мысль заставила меня загрустить и прекратить улыбаться. Мое счастье омрачало то, что мой друг так же мог отказаться от меня, как и другой родной человек. Это осознание колюче отозвалось в сердце, поэтому я уже не был настолько ослеплен бушующей радостью от встречи.       Но я поздоровался и начал диалог. Решил, что будь, что будет. Не тая, выпаливал слово за словом, рассказывая всё, что хотел сказать другу за эти несколько лет. Он молчаливо слушал, пристально вглядываясь в мои глаза, будто стремясь уличить меня во лжи. Но я говорил искренне, от всего сердца, и поэтому силился не обращать внимания на дрожащие от волнения руки и гулко бьющийся мышечный орган.       Его ответ не то, чтобы вознес меня на седьмое небо от счастья, но позволил тихо выдохнуть, перестав скрещивать пальцы, надеясь на более лучший исход событий. Он сказал, что помнит всё это, помнит детство и то, как мы проводили его вместе, но прошло достаточно времени, поэтому он не может вот так, с бухты барахты, кинуться ко мне на шею и продолжить эту незатейливую дружбу. Мы ведь оба поменялись, поэтому на это было глупо надеяться. Я кивнул, поджав губы от досады, но мысленно согласился с ним, несмотря на легкий укол обиды внутри. Друг предложил провести несколько встреч, чтобы мы оба осознали, действительно ли нуждаемся в продолжении нашей детстве. Я принял его точку зрения, так как разделял ее. Он оказался прав.       Мы общались и виделись около двух-трех месяцев. Рассказывали друг другу о произошедшем в наших жизнях, узнавали друг друга заново. Так я узнал, что он работал нотариусом в хорошей и прибыльной конторе, детей и свадьбы не было, но была любимая девушка, с которой они проживали вдвоем уже вот два года. Я в свою очередь рассказывал о себе, делился маленькой горсткой проблем и чувствовал себя поистине счастливым, находясь рядом с человеком, который не осудит и поддержит в любой ситуации. Несмотря на редкие ссоры, нам было хорошо вдвоем и мы радовались времени, проведенном друг с другом. У нас было много общего, иногда даже наши мысли совпадали. Мы смеялись вместе, мы грустили вместе, мы восторгались чем-то вместе, мы взрослели вместе. Мы всё делали вместе, проводили столько часов друг с другом и не надоедали. Я чувствовал в своем друге родственную душу. Он терпел мои грубые и обидные слова, сказанные в приступе агрессии, терпел мое некорректное общение и, несмотря на все плохое, что я делал ему, мой друг оставался рядом. И в те моменты я почему-то не до конца ценил его внимание, заботу и попытки помочь мне. Я не осознавал своих ошибок и продолжал раз за разом приносить боль, извиняясь. Но извинения не подорожник, они не способны излечить сердце от слов, наносящих шрамы.       Мой друг терпел даже вспышки моей ревности и собственничества. И тогда я не до конца осознавал, что мой друг являлся таким же человеком, как я, испытывающим боль, злость и остальные эмоции. Я поддавался гневу, когда что-то выходило из-под моего контроля, и выливал всё это на моего друга, который ни в чем не был виноват. Это было в корне неправильно, я только сейчас это осознаю, по правде осознаю. Я стремился сжать руку на его шее, чтобы взять под свой тотальный контроль, потому что настолько привязался, что боялся потерять, до одури боялся остаться один. Он единственный отдавал мне всего себя, старался поддерживать, но мне всё было мало его внимания, я хотел больше, чтобы он всегда был лишь моим другом и ничьим другим. Такие мысли токсичны и отравляли всё вокруг, вплоть до меня. Я так сильно боялся его потерять и старался делать всё, чтобы этого не случилось, что не заметил, как своими поступками и действиями привел наши отношения до грани.       Накануне мне приснился до ужаса странный сон. В нем я потерял своего друга, а затем настолько сильно плакал, что даже после пробуждения я ощущал на своих щеках слезы. Я думал, что это всего лишь кошмар, но, как оказалось, этот сон был вещим. Из-за тех демонов, держащих меня в своей власти, из-за тех разрывающих на кусочки мыслей, из-за той глупой, доставучей ревности я потерял своего друга навсегда. Его последними словами было то, что я вполне смогу прожить без него, что его исчезновение из моей жизни совершенно ничего не означает. Он сказал, что совсем не держит на меня зла. Это было больнее всего слышать, ведь лучше бы он обижался, это бы не настолько сводило меня с ума. Он был самым светлым человеком в моей жизни, и мне было так жаль, что я собственными руками разрушил и уничтожил свое яркое, искрящееся солнце.       Я ощущал такую глубокую тоску по нему, я винил себя во всем случившемся. И эта вина действительно была на мне, ее ничем не оттереть. Я не хотел, чтобы он меня прощал, ведь я не заслуживал этого, мне было бы намного легче, если бы он просто хотя бы принял извинения и знал, что я искренне люблю его и желаю счастья. Первую неделю без него мне было чертовски сложно. Я бился в истерике, рыдал навзрыд. Мои глаза были постоянно на мокром месте, пелена из слез стояла в них стоило мне вспомнить любую мелочь о нем, которая окружала меня повсюду.       Мне было больно осознавать, что те вещи, которые мы не успели с ним сделать, больше не воплотятся в жизнь и никогда не смогут быть совершены именно с ним. Меня трусило от всего, я не чувствовал, что смогу прожить хотя бы один день без нашего общения, наших глупых шуток и всего прочего. Я так страдал и жалел себя, жалел, что всё обернулось таким образом, что мой аппетит пропал, слезы были моим постоянным спутником, а сон отступил на второй план — я не спал до раннего утра. Ночь на тот момент стала моим единственным другом, она лелеяла и утешала убитого меня, укрывала собой, как махровый плед, поддерживала и верила в меня, как никто другой.       Я медленно, но верно спускался в бездну депрессии и отчаяния. Я не мог представить своей жизни без того, чтобы не озвучивать бестолковые мысли, делиться происходящим и радоваться общим мелочам. Я настолько привязался, что боялся отпустить всё это. Но боль однажды отступает. Вскоре мне стало легче дышать, и я нашел в себе силы двигаться дальше, начал потихоньку учиться жить заново. Я отстранился от всех людей, желая побыть в одиночестве достаточно продолжительное время, которое раньше не проводил наедине с самим собой. И мне действительно стало лучше, так как я ощущал внутри себя настолько неподъемную радость, как будто это и не я был вовсе. Я словно заново родился, отпустив то прошлое, которое двигалось за мной по пятам. Я дал себе шанс создать новое настоящее, проводя это время в реальности, а не в виртуальном и внутреннем мире. Я наконец-то ощутил себя счастливым и желающим двигаться дальше, творить собственными руками чудеса.       Я наконец-то осознал, что пора выбираться из бездны депрессии и стремиться к чему-то хорошему. Пора было перестать себя жалеть и надеяться на то, что чужие люди смогли бы мне помочь. Лишь я мог себе помочь. И я наконец возжелал помочь сам себе, а не катиться куда-то вниз. Я впервые смог признаться себе в том, что я сильный и со всем справлюсь, чего бы мне это ни стоило. Я буду двигаться дальше, уделяя внимание своим желаниям, делать всё для своего самочувствия и саморазвития, и наконец-то дам себе шанс быть счастливым, а не пребывать в извечно грустном настроении. Я в первый раз испытал катарсис, переворот в себе. Я хотел по-настоящему измениться, и я ощущал в себе маленькие изменения, которые в дальнейшем приведут меня к чему-то новому и такому же светлому. Я буду счастлив, и меня ничего не сломит, потому что я сильный человек и нет ничего, что я не смог бы пережить.       Подобным моим мыслям прощально вторила опадающая листва, улетающая далеко вдаль, в новое будущее…