Солнце

Мальчик был волшебным — это Леви точно решил. Не похож он на подземных: слишком чистый, слишком опрятный. Больше всего выдавала кожа: слегка тронутая загаром, нежная, со здоровым румянцем на пухленьких щеках. Никакой болезненной бледности, никаких кругов под глазами и просвечивающих венок. Леви шёл за мальчиком от самого рынка и всё больше убеждался, что тот явился с поверхности. От него словно аура такая исходила — пришельца из прекрасного солнечного мира. Он глядел на всё вокруг широко распахнутыми глазами — на грязь, нищету, полуразваленные лачуги. Местные не смотрели. Местные жили тут, ничего вокруг не замечая. Здесь даже часов не было почти ни у кого — вставали и ложились, как хотели, существовали по неведомым законам, не обращая внимания ни на что, кроме себя. А мальчик словно бы впитывал увиденное, глядел жадно, рассматривал. При взгляде на калек, просящих милостыню, на его лице отражалось непритворное сочувствие — такое местная ребятня точно бы не испытывала. Скорее, обозвала бы попрошайку, или даже закидала камнями и отняла набранные за день гроши. Здесь, в Подземном городе, каждый выживал, как мог. Леви следовал за мальчиком сквозь тесные площади и узкие грязные улицы. Следил украдкой, прячась за домами или грудами ящиков, смешиваясь с толпой. Кенни послал Леви за табаком — ну и что ж, Кенни подождёт. Табак Леви уже купил, но, выходя с рынка, увидел этого ангела — иначе он и назвать бы не смог — и, зачарованный, отправился за ним. Леви всегда мечтал попасть наверх, посмотреть на тот восхитительный мир, где есть небо, где нет над головой тёмной сырой черноты. Но наверх его не пропускали, и пробраться мимо стражи никак не получалось. У Кенни был пропуск. Иногда он уходил в солнечный мир на несколько дней — но каждый раз возвращался. Порой даже приносил что-нибудь в подарок. Грубовато пихал Леви в руки то алюминиевую кружечку, то баночку зубного порошка, а иногда приносил даже новые башмаки или кофту — если старые становились совсем уж малы или потрёпаны. Леви ценил такие подарки, ведь они были с поверхности, из-под небес. Поверхность казалась ему волшебным, сказочным миром, полным света и тепла. Где не падают с потолка ледяные капли, не пахнет гнилью, не ползают по постели мокрицы, где нет ни нищеты, ни голода, ни смерти. Леви несколько раз просил Кенни взять его наверх, но тот давал отказ. «Подрастешь — поднимешься, — говорил Кенни и смеялся. — На поверхности люди высокие. Ты пока мелковат.» Кенни был высокий. Наверное, потому и имел пропуск наверх. Леви честно старался вырасти, но у него плохо получалось. Мальчик с поверхности тоже был выше Леви — но это, наверное, потому что он выглядел немного старше. Года на два, или около того. Леви плохо читал возраст людей. Завороженно следуя за невероятным пришельцем — никогда прежде он не видел в Подземном городе детей с поверхности — Леви сам не заметил, как они добрались до «пристани». По пещерному городу протекала мелкая, ледяная река, куда постоянно сливали нечистоты. Тёмная вода по пояс глубиной, заточённая в скалистую, плохо обтёсанную набережную. Здесь порой удавалось поймать мелкую слепую рыбёшку, но приходилось идти выше по течению, где вода чище. Там, на окраине, и устроили «пристань» — дощатые помосты с обеих берегов, где постоянно ошивались люди с самодельными удочками. А ещё — бандюки, отжимающие свежепойманную рыбу и вообще всё, что найдут. Трое таких сейчас как раз направлялись к мальчику с поверхности. — Эй, щенок! — позвал его один из грабителей, зажал пальцем ноздрю и шумно сморкнулся в другую. — Ты откуда такой чистенький? — Я пришёл сверху, — спокойно, рассудительно ответил мальчик, подтверждая догадку Леви. Бандиты грубо расхохотались. — Зря пришёл, лупоглазый, — посмеиваясь, заметил второй из них. У него было два железных зуба спереди — признак богатства. Подземные жители нечасто могли себе позволить вставлять зубы. — Да, — согласился третий. — Давай-ка, снимай свою белую рубашечку. Мы за такую чистенькую баблишка стрясём. — А может, мы за него самого баблишка стрясём? — предложил зубастый, продолжая гаденько хихикать. — У Лэсс в заведеньице отлично приживётся. Глянь, до чего холёный. Да когда я родился, моя жопка не такой нежной была! На сей раз загоготали все трое, продолжая приближаться к мальчику. Если прохожие их и видели, если и понимали, что бандиты угрожают ребёнку — ни у кого не возникло желания вмешаться и получить башмаком в живот или ножом под рёбра. Подземный мир жил по своим законам. А полиция сюда почти не спускалась. Леви не утерпел — вышел из-за угла, направился к ним, стараясь выглядеть серьёзно и решительно. «Я вовсе не боюсь», — думал он, а пальцами руки, заведённой за спину, сжимал рукоять торчащего из штанов ножика — своего единственного и горячо любимого оружия. Он управлялся с ножом далеко не так хорошо, как Кенни — но по руке обидчику вполне мог резануть. Не мог он оставить всё, как есть. Надо спасать мальчишку — бежать он не торопится, хотя следовало сразу же броситься прочь со всех ног, юркнуть в проулок и взобраться на крышу. — Эй! — крикнул он, приближаясь. Бандиты глянули на него, заржали громче. — И этот к Лэсс захотел? — выдавил один сквозь смех, снова сморкнулся. — Парни, давайте подождём. Может, ещё детишки набегут? Оптом всех и сдадим. Лэсс была тётка злобная и влиятельная, имела уродливый шрам поперёк лица и собственную шайку крепких парней с заточками. Тайно занималась работорговлей и детской проституцией — и такое в Подземном городе имелось. Леви всегда обходил её заведение по широкой дуге — не хотел напрашиваться на неприятности. Кенни-то наверняка бы его нашёл в два счёта, но быть обузой Леви не нравилось. Куда приятнее быть спасителем. Он набрал полные лёгкие воздуха, собираясь с духом. — Этот мальчик — со мной! — объявил Леви. Голос, вроде бы, не дрожал. Уже хорошо. — А я — с Кенни! Сунетесь — он вам кишки выпустит! Кенни Жнец был авторитетом, имел дурную славу, а по пьяни так и вовсе мог раскромсать любого, кто на него косо взглянет. И конечно, по городу ходили слухи, что был у Кенни приёмыш — то ли нагулянный сын, то ли просто воспитанник, выкормок. Леви и сам не знал, кем он приходился. Но молчал, не спрашивал. Воспринимал головореза, как приёмного отца. Впрочем, так оно и было. Бандиты перестали ржать, переглянулись. Зашептались вполголоса. Леви слышал лишь обрывки фраз, но прекрасно понимал — они обсуждают, правду ли он сказал, стоит ли с ним связываться. Могли решить любое, могли не поверить. Действовать надо было сейчас, пока они сомневались. Повернувшись к мальчику, Леви нерешительно посмотрел на него. — Идём, — тихо распорядился он. Мальчик кивнул. Глаза у него были большущие и голубые-голубые. Красивые. — Куда это вы намылились? — осведомился бандит с железными зубами. — А что ты скажешь, заморыш, если мы тебя за ухо оттащим к Кенни и спросим, знает ли он твою харю? Очевидно, он думал, что Леви блефует, и хотел запугать. Вот ещё. Блеф — оружие слабаков, так Кенни говорил. А кто сильный — на себя рассчитывает, и в себе всегда уверен. Блефовать можно только тогда, когда есть, чем подстраховаться. — Ну и тащи меня к Кенни, — собрав всю свою дерзость, выпалил Леви. — Потом не жалуйся на перерезанную глотку! Разбойники переглянулись. — Ой, ой, — зафыркал один. — Какие мы важные. Пойдёмте, ребята — не видите, тут царь идет. Все трое снова глумливо загоготали и пошли прочь. Леви понимал их. Они ищут пропитание. Как и почти все в этом чёртовом городе. Обернувшись к мальчику, он сделал приглашающий жест и направился обратно, поближе к центру города — там, всё-таки, преступники не такие наглые. Мальчик шел следом, бесстрашно и бесхитростно. Доверчивый, как щенок. — Спасибо, — через какое-то время произнёс он, поравнявшись с Леви, стараясь идти с ним в ногу. — Спасибо, что помог. Леви остановился и обернулся. Посмотрел удивлённо. Этот мальчик явился из волшебного мира наверху — и благодарит его, жалкого задохлика из подземелий. И кажется таким искренним. — Не за что, — ответил он неуверенно. — Я только зубы им заболтал. — Всё равно, — мальчик смотрел прямо и так искренне, что вокруг словно бы посветлело. Глаза у него, всё-таки, были чудесные. Глубокие, ясные, чистые. А цветом — как небо, порой проглядывающее сквозь узкий провал потолка в Западной пещере. Леви залюбовался и пропустил обращённый к нему вопрос. — …Что? — Ты здесь живёшь? — повторил мальчик. Леви утвердительно кивнул. — Там, — он указал пальцем направление, замешкался. — А ты правда пришёл сверху? Мальчик улыбнулся, словно доброму другу. — Да. Я — Эрвин, — представился он, с приветливой улыбкой протягивая ладонь. Леви вопросительно поглядел на неё: рука чистая, ногти аккуратно подстрижены, а кожа совсем гладкая — не то, что его собственные вечно ободранные пальцы, все в ссадинах и царапинах, и ногти постоянно с заусенцами. Леви стало стыдно, и он попытался убрать свои руки за спину, но Эрвин простодушно перехватил правую и мягко пожал. Его ладонь была тёплая. Тёплая, как солнце — таким Леви его себе представлял. От рукопожатия ему стало невероятно уютно, словно бы он коснулся того волшебного надземного мира. — Зачем? — только и выдавил он. — Что — зачем? — дружелюбно переспросил Эрвин. Леви замялся в нерешительности, бессознательно продолжая держать его за руку, греться о тёплые пальцы. — Зачем ты пришёл сюда? — смущаясь, уточнил он. — Тут ведь… Ну… — Я хотел посмотреть, — Эрвин улыбнулся так просто, словно они уже сто лет были друзьями. — Я слышал много историй про Подземный город, и всегда думал, что это удивительное, таинственное место. Думал, что тут всё прекрасно и загадочно. И что тут живут волшебные подземные люди, красивые и сотканные из теней. Глупо, правда? — Глупо, — согласился Леви. Это верхний мир удивительный, а не нижний. Это по поверхности ходят красивые люди, сотканные из солнечного света, как Эрвин. А тут, внизу, нет ничего таинственного. Только голод, нищета и разбой. — Но я всё ещё так думаю, — добавил Эрвин и неловко поскрёб в затылке, чуть взъерошив гладкие светлые волосы с золотистым отливом. — Знаешь, тут всё иначе, чем я представлял. Но всё равно таинственно и красиво. И спокойно. Эта пещера такая огромная, повсюду фонари… А люди и правда словно из теней. Он опустил глаза на всё ещё переплетённые руки. Кожа Леви казалась такой бледной, синюшной на контрасте со светлой, тёпло-кремовой ладонью. А некрасивые ссадины так и бросались в глаза. Леви смутился и разжал пальцы, спрятал свой позор в карман штанов. — Ты можешь мне рассказать про ваш город? — словно не заметив его смущения, спросил Эрвин. — Да нечего рассказывать, — удивлённо пробормотал Леви. — Нет тут ничего интересного. Не то что у вас, наверху. Там, наверное, столько всего… — Ты ни разу не был наверху?! — на лице Эрвина отразилось искреннее волнение. — Почему? — Не пускают. Иначе бы я сюда ни за что не вернулся, — ответил Леви и замялся, глядя на нового знакомого. — А ты… ты не мог бы… ну… рассказать мне про ваш мир? Эрвин просиял. — Давай ты расскажешь мне про подземный мир, а я тебе — про надземный? — предложил он воодушевлённо. Он точно был, как солнце — оно сейчас горело в голубых глазах, сияло ослепительно ярко. — Да, — сразу же согласился Леви. — Давай. * * * Они болтали несколько часов — время под землёй текло незаметно, но ощущение его движения оставалось. Да и пересменки караульных возле лестницы под бой колокола давали хоть какое-то представление о ходе суток. Леви привёл Эрвина к старой каменоломне — когда-то здесь работали, рыли стены вглубь, расширяли, пока не стало понятно, что ещё немного — и огромный кусок скалы может рухнуть, обвалить вместе с собой потолок и погрести немалую долю подземелья, навеки захоронив часть города под грудами камней. Поэтому предприятие забросили, перенесли в другое место, а деревянные леса остались. Они были уже старые, местами трухлявые, кое-где даже подгнили от сырости. Но Леви всё равно сюда приходил — взбирался на самый верх и смотрел вниз, на город. Так он казался себе ближе к поверхности, ближе к солнечному миру. А ещё он любил высоту. Следил за мечущимися под сводами летучими мышами и завидовал им. Мыши умели летать. Птицы, иногда попадавшие в пролом потолка в Западной пещере, умели летать. Даже подземные жуки умели летать, а Леви не умел. Мама говорила когда-то, что наверху есть люди, которые летают. Леви тоже мечтал научиться, ждал, что у него вырастут крылья. А потом — запоздало — осознал, что мать имела в виду полицию на тросах. Но даже тросы казались недостижимой мечтой. И ребёнку их было не раздобыть, а Кенни на просьбы только нос воротил. Говорил, что это — имущество казённое, а он под полицию лезть не хочет. Возможно, Кенни и сам не умел летать на тросах. Леви привёл Эрвина к старой каменоломне, гордый, что может показать такое место. Взобрался наверх, на леса, оборачиваясь, суетливо помогая. Эрвин лез упрямо, ободрал обе коленки о неровные углы стропил, но даже не поморщился. Наверное, стыдился в своей нерасторопности перед более проворным младшим. Наверху они уселись на досках, свесили ноги вниз, смотря на город — большой, светящийся. Грязные и зловонные нагромождения домов, скопище всякого гадкого, начиная от безносого калеки на храмовой площади или гниющих овощей на прилавках, и заканчивая полуголыми мертвецами в переулках — мародёры снимали с тел любую тряпку, которую могли продать. А Эрвин смотрел на город по-другому. Почти очарованно. — Красиво, — произнёс он, водя взглядом по улицам, башенкам, узким мосткам. — У вас здесь не бывает дождя? А вы слышите гром, если наверху гроза? А снег? У вас не бывает даже снега? Он завалил Леви вопросами. Леви половины не понимал даже, переспрашивал в ответ, что ещё за снег, и Эрвин рассказывал, рассказывал, рассказывал. Говорил о своём, верхнем мире, и Леви всё больше влюблялся в то волшебное, бескрайнее место, где существуют рассветы и закаты, где есть ветер, а не только мерзкий сквозняк, где много зелени, где стоят огромные деревья, которые летом зелёные, а осенью становятся алыми и золотыми и сбрасывают листву. Где, сколько ни смотри вверх — нет потолка, нет границ, но летают удивительные, пушистые облака, а среди них парят птицы. Даже рассказ о титанах Леви не напугал — он уже слышал истории про гигантов, поедающих людей, только ведь это было где-то далеко, наверху, да ещё и за тремя Стенами, и казалось просто выдумкой, нелепой страшилкой. Зачем выходить из-за Стен, когда внутри есть всё, что душе угодно — и небо, и облака, и деревья? Про Стены Леви тоже слушал, приоткрыв рот от удивления. Не мог представить, чтобы кто-то построил махину такой высоты, едва ли не выше, чем потолки в Большой пещере, и бесконечно длинную, до самого горизонта. Про горизонт Леви тоже долго расспрашивал, но понял только, что это очень далеко. Как это — где небо встречается с землёй — он уразуметь не мог. Кенни ничего подобного про поверхность никогда не рассказывал — только сухие, пресные факты — про полицию, про работу наёмником, про то, что пойло наверху такое же отвратительное, как и внизу. Дети беседовали долго, почти бесконечно, и Леви всё было мало. Он осмелел и спрашивал неустанно. А Эрвин охотно отвечал, рассказывал, пояснял. В какой-то момент у него забурчало в животе. Леви велел сидеть на месте, живо сбегал вниз и, пробежав пару улиц, нырнув в толпу, незаметно стянул две чёрствые лепёшки с прилавка. Вернувшись, угостил нового друга. Они сидели, смотрели на город, уплетали суховатый хлеб, и было несказанно хорошо и уютно. У Леви так-то не было друзей, он очень плохо сходился с другими детьми. Да и те, с кем сходился, боялись его из-за Кенни. А Эрвин не боялся. Сидел рядом и жевал лепёшку, такой удивительный и ненастоящий. Заметив, что Леви поёживается от холода, он просто придвинулся и прислонился плечом к его плечу. И сразу стало тепло и спокойно. Леви благодарно прижался, притёрся ближе. От Эрвина приятно пахло — молоком, душистыми травами, солнечным светом. Может, солнечный свет и не имел запаха, но Леви решил, что Эрвин пахнет, как солнце. И грелся в его лучах, поглядывая тайком, как красиво золотятся тонкие мягкие волосы, как светятся воодушевлением небесно-голубые глаза. * * * Когда Эрвин сказал, что ему пора домой, Леви даже не поверил. Ему отчего-то казалось, что они вечно будут сидеть и беседовать о прекрасном мире наверху. От мысли, что Эрвин вот так возьмёт и уйдёт, а Леви останется в этом грязном, мрачном подземелье, всё внутри взбунтовалось. Хотелось повиснуть на Эрвине и никуда его не отпускать. Не возвращаться в холодную пустую комнату, не выслушивать высказывания Кенни за безнадёжно долгий поход за табаком. Не лежать ночью, давясь отчаянием, кутаясь в холодное одеялко, которого никогда не хватало, чтобы согреться. Раньше Леви свыкся, не замечал даже, как убога и пуста его жизнь. Другой просто не знал, и мечтать не смел. Сидел в своём тёмном ящике — и вдруг перед ним словно распахнули крышку, показали творящиеся снаружи чудеса, золотые листья на деревьях, травы, колышущиеся от тёплого ветра, глубокие искрящиеся озёра. А потом крышку ящика снова захлопнули, заткнули наглухо, оставив лишь прекрасные, отчаянные воспоминания — это Эрвин решил уйти. — Возьми меня с собой, — тихо попросил Леви. Эрвин обернулся, посмотрел удивлённо. — Наверх? — Да, — голос у Леви был севший, сиплый. — Но тебе там некуда пойти, — произнёс Эрвин с сомнением. — У тебя ведь нет родни наверху? Иначе бы ты уже жил с ними, так? Знаешь, отец очень добрый… Но… я не уверен, что он приютит тебя без документов и будет прятать от полиции. Эти слова прозвучали, как приговор. Конечно. С чего бы Эрвину помогать? Он просто пришёл в этот город поглазеть, унять свою любознательность. И ничем никому не обязан. — Меня не надо прятать, — чуть слышно добавил Леви, цепляясь за последнюю надежду. — Я не напрашиваюсь. Я найду, где пристроиться. Правда. Только возьми меня с собой, наверх. Пожалуйста. Эрвин посмотрел на него с изумлением и горячим сочувствием, о чём-то размышляя. Кивнул быстро. — Хорошо! — сказал он решительно. — Пойдём! Я скажу, что ты — мой друг, и что мы оба — сверху. И нас пропустят. * * * Конечно же, их не пропустили. И Эрвина тоже не пропустили, хотя он вовсе не был похож на подземного жителя. — Нет пропуска — вали, — объявил караульный, даже не удосужившись уточнить подробности. И на все доводы и заявления Эрвина отвечал отказом. Второй караульный помалкивал, только ухмылялся. Потеряв надежду договориться, Эрвин отошёл в сторонку, к ожидавшему его Леви. Грустно покачал головой. — Но я же сверху, — прямо и почти отчаянно выдал он. — Зачем мне пропуск, чтобы попасть домой? Я ведь только посмотреть хотел на Подземный город! Леви отчётливо понимал его печаль от невозможности вернуться в прекрасный светлый мир, но всё равно украдкой радовался. Если Эрвина не выпустят — значит, он останется тут, внизу, с Леви. О лучшем и мечтать было нельзя. Леви не мог попасть на поверхность, но судьба дала ему кусочек поверхности в виде Эрвина. Немного солнца — в волосах, неба — в ясной голубизне глаз, лугов и полей — в приятном запахе. — Отец будет волноваться, — Эрвин вздохнул, ковыряя мыском ботинка камешек под ногами. — Вечно у него проблемы из-за моей любознательности. — А как ты вниз спустился? — уточнил Леви. — Просто пришёл, — с досадой пояснил Эрвин. — У меня никто ничего не спрашивал. Я и не думал, что тут какие-то пропуска нужны. Просто увязался за одним мужчиной и прошёл следом. — Дурак ты, — сказал Леви. А внутри всё-таки радовался. У него теперь появилась своя частичка надземного мира. — Дурак я, — покорно согласился Эрвин, пряча глаза. — Как же мне теперь выбраться? А вдруг не получится? Вдруг я тут навсегда останусь? Как же тогда отец — останется совсем один? Отец… Леви был уверен, что если бы он поднялся наверх, а Кенни остался внизу, даже без пропуска — он бы за Кенни не волновался. Скучал бы немного по этому вредному, вечно пьяному и вечно небритому мужику. Но волноваться за него — ещё чего. Видимо, у Эрвина был какой-то другой отец. Наверное, на поверхности и родители были совсем не такие, как под землёй. — Пойдём ко мне домой? — предложил Леви осторожно. Вдруг не согласится? Вдруг решит ждать здесь, у ворот, пока караульные сжалятся и согласятся пропустить? — Если хочешь, переночуешь у меня. — А можно? — Эрвин поднял на него засверкавший взгляд. — Я был бы очень благодарен. Честно. А завтра ещё раз попробую подняться. Может, караульные сменятся, и те, следующие, окажутся добрее и выпустят меня. Леви почувствовал, что глупо улыбается. После первых слов он уже ничего не слышал. Ухватил Эрвина за край рукава и потянул за собой. Эрвин осторожно вырвался, но только чтобы взять его за руку, как следует. Пальцы были мягкими и тёплыми. Смутившись, Леви повёл его кратчайшей дорогой к своему дому. Кенни сменил жильё недавно, когда ему надоели до смерти клопы в предыдущей хибаре. Дом был каменный, находился поближе к центру и выглядел на редкость прилично. В той части здания, которую приобрёл Кенни, имелись просторная комната — то ли кухня, то ли гостиная — тесная спальня и маленькая кладовка. В гостиной были два окна и даже водопровод — здесь, на диване, и дрых хозяин. Леви он отдал спаленку, поставив туда старую койку, занявшую половину крошечного помещения. — Сейчас уже, наверное, поздний вечер, — задумчиво произнёс Эрвин, следуя за Леви по тесным переулкам. — Как вы различаете время? У вас ведь нет солнца. — А мы и не различаем, — ответил Леви. — Когда хотим спать — ложимся. Когда выспались — встаём. — Очень неорганизованно, — прокомментировал Эрвин с неожиданной серьёзностью. Как будто имел право критиковать порядки, устанавливавшиеся здесь десятилетиями. А может, и имел — он ведь был с поверхности. * * * Когда они пришли домой, Кенни, как обычно, валялся на диване, закинув сапоги на подлокотник, в обнимку с бутылкой дешёвого пойла. Лежал он затылком к двери, и от нечего делать вырезал из брусочка дерева какую-то непристойность, похожую на определённую часть женского тела. И негромко насвистывал мотив пошленькой песенки, которую часто пели в таверне напротив. Оконные рамы были подгнившими, и звуки сквозь них пролетали с замечательной чёткостью. Войдя, Леви прижал палец к губам и тихо указал Эрвину на дверь своей спаленки. — Ёу, шкет, — позвал Кенни, не оборачиваясь. Голос был сиплым и пропитым. — Чё? — отозвался Леви, неуверенно приближаясь. Кенни запрокинул голову, отросшие волосы растеклись по подлокотнику. — До табачного прилавка пять минут ходу, — сообщил он, обдав воспитанника густым перегаром. — Где твой задохлый скелетик носило? — По бабам ходил, — буркнул Леви. Кенни всегда так отвечал, если Леви интересовался, куда он пропал на целую неделю. И Леви взял фразу на вооружение. Кенни поперхнулся и хрипло, довольно расхохотался, выронив незаконченную поделку себе на впалый живот. Приподнявшись на локтях, сел и с явным одобрением взъерошил чёрные, неровно стриженые волосы на макушке Леви. — Здравствуйте, — вежливо произнёс Эрвин от двери. Леви обмер и поджал губы. Он надеялся, что гость из верхнего мира уже проскользнул в спальню, тихо и незаметно. Они бы поболтали шёпотом и легли спать. Но Эрвин оказался вежливый. — А это чё за чудо? — не ответив на приветствие, Кенни вперил в чужака цепкий взор. — Ты же, мелкий, сказал, что по бабам ходил. Это одна из них, что ли? Ну так я тебя разочаровать могу — сие есть пацан. Хохотнув над собственной шуткой, он перекинул длинные тощие ноги, усаживаясь как следует, и сложил руки на груди, ожидая объяснений. — Он… Это мой друг, — пояснил Леви. — Я вижу, что не таракан на верёвочке, — Кенни снова окинул Эрвина оценивающим взглядом. — Где такого отыскал? Сытенький, румяненький, хоть на ужин запекай. Сверху он, что ли, свалился? — Ну… да, — признался Леви, помедлив. — Его не выпускают обратно, и я предложил ему переночевать у нас. Можно? Пожалуйста. Ему некуда пойти. — Так может, мне приют открыть? — фыркнул Кенни с явным недовольством. — Мне тебя одного по горло, слышь ты, задрыгун? И с каких это пор ты так быстро приятелей заводишь? — Господин, — вежливо и спокойно обратился к нему Эрвин, подходя. — Если я доставляю вам неудобства — я сейчас же уйду. Но если вы позволите остаться — я буду очень благодарен. Мне нужно только переждать где-то ночь. Охранники у лестницы не выпускают без пропуска, но завтра караул сменится, и я надеюсь, что мне удастся убедить их. — О как, — Кенни неопределённо покивал головой, перебирая засученный рукав на сгибе локтя длинными узловатыми пальцами. — Господин, говоришь? Что ж. За «господина» — так и быть, оставайся. Но как выспишься — выметайся. — Спасибо, господин! — Эрвин быстро понял, чем подкупил, и закрепил успех. — И ещё — кормить вас обоих я не собираюсь. — Мы уже поели, — поспешно заверил Леви. Эрвин глянул на него вопросительно, но промолчал. Он вряд ли считал чёрствую лепёшку нормальной пищей. — Ага, — довольно хмыкнул Кенни. — А табаку-то ты купил, заморыш? — Да, — Леви спохватился, похлопал по груди и вытащил маленький мешочек из-за пазухи. Вообще-то, Кенни дал ему пару монет на табак, но Леви умудрился стянуть этот мешочек с прилавка, так что деньги оставил себе. Как обычно. Лазать по карманам и таскать всё, что не приколочено, он умел лучше всех. Поймав мешочек, Кенни принюхался и осклабился в довольной улыбке. — Того, что я тебе дал, на такой табачок не хватило бы, — проговорил он насмешливо, доставая из нагрудного кармана рубашки папиросную бумагу. — Смотри не попадись, циркач. Леви кивнул, смотря, как его пальцы с обломанными ногтями быстро сворачивают самокрутку. — И ещё — спите у тебя, оба, — распорядился Кенни. Леви и не собирался оставлять Эрвина в гостиной. Иногда он выходил из своей комнатушки и заставал нелицеприятную картину — Кенни медленно, лениво прикасался к себе. Зрелище не для гостей с поверхности. Сам-то Леви всякого навидался, ещё когда мать была жива… Кровать у него была неширокая, но много ли двоим детям надо? * * * — А вы не ужинаете? — спросил Эрвин, когда они по очереди сходили в уборную и собирались уже ложиться. — Нет. Когда нашел еду, тогда и поел… Не раздевайся, тут очень холодно, — предупредил Леви, видя, что Эрвин пытается стянуть вязаный подживотник. — Только башмаки сними. Они легли, накрылись тощеньким потёртым одеяльцем. В комнате было темно, хоть глаз выколи — крошечное окошко под потолком почти не пропускало света. С улицы, издалека, доносился яростный собачий лай — как знать, возможно, пса сегодня поймают и сожрут. Голод толкает на многое. — И правда холодно, — зябко поёжившись, сказал Эрвин и придвинулся к Леви плотнее. Они прижались спина к спине, подтянув колени к груди, пытаясь согреться. — Ага, — подтвердил Леви. — Тут холоднее, чем на улице. Пещера же, а дом стоит прямо на камнях. Снизу мороз идёт. Если босиком на пол наступишь — сразу пальцы отморозишь. Доски ледяные. — Верю, — отозвался Эрвин, глубоко вздохнул. — И ты каждую ночь спишь в таком холоде? — Нет, конечно, — тихо ответил Леви. — Сейчас только сентябрь. Зимой гораздо холоднее. Спи. «А ещё ты очень тёплый», — хотел сказать он, но не решился. Спина Эрвина, обтянутая шерстяной тканью, согревала уютно, словно маленькая печка. И Леви жался к ней всем тощим тельцем, впервые за долгое время не чувствуя себя замёрзшим. — Чего ты возишься? — спросил Эрвин шёпотом. — Просто, — не найдя достаточного оправдания, пояснил Леви. Постарался лежать неподвижно, но то ощущал, что его острая лопатка как-то неправильно уткнулась в спину гостя, то чувствовал, как их позвоночники неудобно упираются друг в друга сквозь одежду. И всё равно ёрзал, пытаясь лечь поуютнее, так, чтобы как можно мягче и комфортнее соприкасаться с жарким, как солнце, Эрвином. Тот, устав от его копошения, развернулся на другой бок и обхватил Леви рукой, прижимая к себе. Леви притих и перестал возиться, ощутив на шее тёплое дыхание. Его спина теперь была прижата к груди Эрвина, и это показалось самой удобной позой, какую только он мог себе представить. А от объятия, мягко удерживающего на месте, сердце заколотилось, как сумасшедшее. Леви уже сто лет никто не обнимал. От Кенни такого не дождаться, да с ним и не хотелось. В последний раз Леви ощущал такой же уют и защищённость, когда спал рядом с матерью на тесной койке, и та нежно, бережно прижимала его к себе. В её груди что-то отрывисто сипело, но Леви готов был слушать этот звук вечно — лишь бы он никогда не утих. Руки матери были слабыми от голода и постоянно точивших организм болезней, тонкими, с полупрозрачной кожей. И безгранично ласковыми. Рука Эрвина была гибче и крепче, упруго и горячо обхватывала плечо Леви. Дарила спокойствие — ты не один, ты в безопасности. Почувствовав, как в глазах внезапно защипало, Леви зажмурился, уткнулся носом в тощую, комковатую подушку, и провалился в тёплый, приятный сон. Во сне он видел прекрасный верхний мир. Бескрайние просторы, залитые солнечным светом, и бесконечные небеса над головой, такие же глубокие, как глаза Эрвина. Внизу были поля, усеянные яркими, душистыми цветами, а вдалеке виднелись леса, алые и золотые, и чудесные листья летели по ветру. Леви тоже летел, словно птица, на огромных крыльях — следовал за Эрвином. Тот нёсся впереди, то и дело оборачиваясь в воздухе и махал рукой, призывая догонять. Одно крыло у него было белым, второе — густо-синим.Ощущая бесконечную свободу, Леви легко, счастливо рассмеялся, устремился вперёд… И чья-то грубая рука выдернула его из сна. — Эй, задрыга! Просыпайся! — резкий, как карканье, голос Кенни мигом вернул в тёмную, холодную реальность. Леви сел на кровати, озираясь, ещё чувствуя на лице приятный, тёплый ветер из сна. Эрвина поблизости не было. — Слышь? — сказал Кенни, возвышаясь над ним, огромный, сухопарый, почти подпирающий шляпой потолок. — Я тут кой-куда сходил и твоего приятеля пристроил. — А? — только и выдавил Леви. — Шуруй, отведи его к воротам. Там полицай стоит, прихватит пацана наверх. Только живо. Отвести Эрвина к воротам?! Его заберут наверх?! — Двигай давай. Он у дверей ждёт, — распорядился Кенни, теряя терпение. — Чего завис? Леви покорно сполз с кровати, натянул потёртые ботинки, завязал шнурки. В груди защемило от тоски. С одной стороны, он понимал Кенни и даже был ему благодарен — этот хмырь вовсе не обязан был заниматься проблемами застрявшего в подземелье ребёнка из верхнего мира. А Кенни со странной, присущей ему грубой заботой сходил куда-то, с кем-то договорился, каким-то образом вызвал сверху полицейского, хотя обычно полиции на глаза предпочитал не показываться. Конечно, у него были свои ниточки — может, подкупил караульного, или ещё что-то в этом духе. И всё же, Кенни не сидел на месте, Кенни что-то пытался сделать. А Леви пытался только удержать Эрвина. Он не хотел отпускать, его тянуло к этому мальчику, пропитанному солнечным светом и теплом. Леви желал бы только оставить его себе, чтобы любоваться каждый день, раз уж он не мог подниматься наверх. Слушать рассказы Эрвина о разных чудесах, раз уж он не мог видеть их своими глазами. Эрвин стоял у дверей, задрав голову и смотря в высокие, теряющиеся во тьме своды пещеры. Заметив встрёпанного, поёживающегося Леви, он лучезарно улыбнулся: — Доброе утро. — Ну… да, — неуверенно произнёс Леви. Он и сам не понимал, что такого было в этом Эрвине, но это что-то притягивало его, как магнитом, влекло, захватывало и приковывало всем существом. Не способный сдержаться, он шагнул к нему и обнял, прямо как Эрвин его ночью. Только крепче. Не хотел отпускать. — Останься пожалуйста, — в отчаянии попросил он. — Ещё хотя бы на один день. Эрвин удивлённо вздохнул. — Но меня ждут, — сказал он, оправдываясь. — Твой отец — очень добрый человек. Он позаботился о том, чтобы меня забрал полицейский, а наверху я легко отыщу папу. Я знаю, в какой гостинице мы остановились. Леви много что хотел сказать, и отпускать Эрвина совсем не хотел. Но почему-то отстранился и пробормотал только: — Кенни мне не отец. И грустно, беспомощно молчал всю дорогу, пока вёл своего гостя к воротам. Они были уже почти у лестницы, когда Эрвин вдруг обернулся с явной растерянностью на лице. — Ой, — виновато сказал он. — Ты ведь не сказал, как тебя зовут. «А ты не спросил», — хотел огрызнуться Леви. Но только плотнее закутался в свою тонкую курточку. — Если обещаешь вернуться — я обещаю сказать моё имя, — объявил он. Шансов на то, что Эрвин вернётся, скорее всего, не было, но он цеплялся за любую надежду. Впрочем, каким же надо быть дураком, чтобы обменять тот прекрасный, свободный мир, на холодное и затхлое подземелье? Эрвин, кажется, думал так же. Но, помявшись, ответил: — Обещаю. — Вот вернешься, тогда и имя скажу, — грубо буркнул Леви. Он совсем не поверил и сильно обиделся. Отвернулся и побежал прочь. Было так больно, что просто невозможно находиться рядом. Эрвин посмотрел ему вслед, растерянно вздохнул и отправился к лестнице. У ворот и правда стоял мужчина в куртке с единорогом. Заметив мальчика, жестом приказал пошевеливаться живее. Эрвин подбежал к нему, представился, пояснил свою ситуацию, получил порцию презрения. Когда они выходили за ворота, Эрвин обернулся, надеясь помахать новому другу на прощание, но никого не увидел. — Я вернусь!!! — крикнул он. Эхо отразилось от стены пещеры, разнеслось над тёмным городом. Леви, спрятавшийся за старым ящиком, вскинул голову. Забарахтавшись, попытался подняться. Поскользнулся в луже, разбил коленку о камень, кое-как вскочил — но Эрвина уже уводили вверх по высокой лестнице. Его волок за руку высокий, худой мужчина в форме полиции. Тащил почти силой, чтобы шагал скорее. Хотя Эрвин и так шёл быстро, бодро — стремился поскорее подняться к солнцу. «Я вернусь», — сказал он. От этих слов в груди Леви тоже зажглось маленькое солнышко. Не настолько большое, как то, которое светило наверху — но достаточно яркое, чтобы озарить его жизнь надеждой. — Вернись, Эрвин, — прошептал он, следя, как гость из внешнего мира поднимается всё выше и выше. — Я буду тебя ждать. * * * — спустя 14 лет - Когда Леви принял заказ от Николаса Лобова, в его памяти невольно всплыла ассоциация. Эрвин Смит, военный, один из самых успешных капитанов Разведывательного отряда. Его имя было знакомым, напомнило о голубоглазом мальчике из далёкого прошлого. Мальчике, которого Леви искренне ненавидел. Тот обещал вернуться — но так и не пришёл. Леви ждал его год за годом. Даже когда Кенни свалил. Сидел на крыше и смотрел на лестницу — не появится ли знакомый силуэт. Но Эрвин не пришёл. И Леви стал презирать его. Он обещал, что вернётся — и не вернулся. Вот Кенни вернуться не обещал, Кенни просто ушёл, и на него Леви не сердился. Даже чувствовал себя виноватым — что-то сделал не так, где-то оплошал, был недостаточно хорош. Кенни имел право уйти наверх — там ведь тепло и солнечно. Кенни и так много сделал для Леви. Просто было обидно до слёз. А что до Эрвина — тут обидно было лишь то, что Леви купился и поверил ему, как дурак. Было больно от предательства, а ещё — Леви испытывал жгучую ненависть к тому мальчишке-обманщику. Интересно, сколько на поверхности Эрвинов? Есть ли хоть какая-то вероятность, что это тот самый? Было бы славно. Леви бы ему припомнил перед тем, как убить. «Я тебя спас от бандюков, — сказал бы он, — накормил и дал убежище на ночь. И ждал тебя много лет. А ты — солгал и не вернулся!» И перерезал бы горло отвратительному мальчишке. Хотя как мальчишке — должно быть, он уже вырос, возмужал, отрастил бороду, и его в жизни не узнаешь. Леви узнал. Когда эта скотина пролетала мимо на УПМ, их взгляды пересеклись, сцепились, словно бы Эрвин и из глаз мог тросы с крюками выпускать и впиваться ими так, что не отвернуться. Глаза были те самые — глубокие, ясные, бесконечно-голубые. Но теперь в них горело что-то ещё, холодное и жёсткое. Они светились властностью и азартом. И как будто бы восхищением. Эрвин даже рот приоткрыл — то ли от удивления, то ли это он улыбался так. И похож был на садиста, смотря свысока, из-под капюшона. Как будто это он тут был главный и командовал парадом. Не знал, дурак, что просто попался на крючок и вскоре распрощается с жизнью. Во время схватки с него ещё и капюшон слетел, открывая всё те же мягкие льняные пряди с золотистым солнечным отливом. Когда они схлестнулись, перехватив руки друг друга — расслабишь пальцы на миг, и чужое лезвие вскроет твоё горло — лицо Эрвина оказалось совсем близко. Искажённое напряжением, суровое, повзрослевшее — сколько лет прошло, десятка полтора, наверное? Но перед Леви точно был тот самый мальчик. Других таких глаз просто не существует. В них появился лёд, затянул радужки тонкой колючей коркой, но не узнать было невозможно. И оттого бешенство только сильнее вскипало. Хотелось прибить его прямо здесь, прямо сейчас, наплевав даже на сделку и на документы, которые требовал Лобов. А ещё Леви гадал, узнал ли его Эрвин. Он изменился за прошедшее время, да и виделись они всего один день. С тех пор прошли уже тысячи дней — разве упомнишь каждого встреченного мальчишку? Но когда он выпустил нож из пальцев, признавая поражение, и Эрвин отступил — во взгляде его было странное выражение. Как будто пытался улыбку сдержать. Гадёныш. Вымахал он будь здоров. И красивый стал, скотина — аж до дрожи. Во время допроса Эрвин опустился на одно колено, встав в лужу сточной воды перед грязным, взбешённым до нельзя Леви. Словно пытался задобрить, втереться в доверие, намочив в грязи опрятные белые штанишки. Леви бы охотно ткнул его в лужу холёной чистенькой рожей — так вышло бы справедливее. Но тяжёлые наручники давили на запястья, а в волосы накрепко впились пальцы стоящего позади здоровяка. — Меня зовут Эрвин Смит, — ровным, глубоким голосом произнёс мерзавец. Глядел вроде бы равнодушно, но в глазах что-то светилось, льдистая корочка трескалась и осыпалась, приоткрывая бездонную глубину небес. — А тебя? Леви не хотел отвечать. Ведь молчал же до сих пор — можно и дальше безмолвствовать, позволить разведчикам ещё немного поиграть в хозяев положения, прежде чем поддаться им и притворно уступить. Но Эрвин глядел прямо в душу, пристально и неотрывно, словно ему действительно было дело до клятого имени. Леви не хотел ему уподобиться — дать обещание и не сдержать. «Если вернёшься — я скажу моё имя», — поклялся он когда-то голубоглазому мальчишке. Поэтому теперь, с ненавистью глядя в ответ из-под слипшихся волос, выдохнул тихо и покорно: — Леви. * * * Когда они уже поднимались по лестнице навстречу небу, солнцу, бескрайнему миру наверху, Эрвин незаметно пнул Леви под колено, и тут же подхватил за локоть, не позволяя упасть носом об сырые ступеньки. Леви дёрнулся, но хватка на его руке стала лишь крепче. Пальцы были тёплыми, и запах остался всё тот же — молоко, душистые травы, солнечный свет. — Я же говорил, что вернусь, — чуть слышно произнёс Эрвин. Мягкий, текучий, медовый шёпот согрел воздух возле уха. — Леви. Теперь мой черёд приглашать на ночёвку. Леви не увидел — услышал по голосу, что он улыбается. И только сильнее захотел заехать сапогом по зубам этому паскуде. «Только дай добраться до документов, — подумал он. — Я тебе горлышко-то раскромсаю». Но промолчал. Пальцы Эрвина были тёплыми, и пах он, как солнце.