Жадность в глазах

В тот год, когда торговец Ямада-сан купил себе новую лодку, уплатив за нее десять рё, скончался его старик отец. Ямада-сан и его супруга, Ямада Мидори-сан, выполнили все, что причиталось по обычаю. Однако же Мидори-сан, хотя и промочила слезами все рукава кимоно, не испытывала ничего, кроме облегчения. Почтенный Ямада-старший был из тех старцев, к кому осень жизни пришла без сопутствующей мудрости. Что ни день он бранил домочадцев на чем свет стоит. Когда сын с невесткой навещали его, как подобает почтительным детям, град ругани сыпался и на них. Особенно гневался старик из-за того, что домочадцы, по его мнению, не проявляют бережливости. Сам Ямада-старший являл собой образец этой добродетели. Оттого-то он носил одни и те же таби годами; в комнате у него даже в лютые зимы стоял холод, чтобы не тратить уголь для котацу, а соседи шептались, что он умер от голода, а до того заморил жену, и что такого бессердечного скупца не найдешь на всем Хоккайдо. Прошло время, и Ямада-сан с женой начали разбирать имущество, оставшееся от отца. Первым делом они направились в амбар. Как они и ожидали, амбар был снизу доверху забит рисом, попорченным и поеденным мышами: старик поскупился купить кошку. — Пригодится кормить курочек, — сказала Мидори-сан. Чуланы старика были забиты скарбом. К радости Ямады-сан, там были стопки рисовой бумаги, счеты, тушечницы и прочее, что могло понадобиться ему в ведении дел. Мидори-сан же обрадовалась не меньше, найдя много посуды — тонкой фарфоровой посуды, в то время как сам старик ел с битой глиняной плошки. Здесь же нашлись штуки льна. — Не нужно их брать, — молвила Мидори-сан. — Взгляни, о муж: они такие старые, что могут превратиться в иттан-момэн! — Глупости, — беспечно ответил Ямада-сан. — Видела ли ты, жена, хоть одного ёкая? Давно ушли они в поля забытых сказок! А эти ткани можно будет продать. — Следует поделиться с родней, — сказала Мидори-сан. — Еще чего! Бедны — так открыли бы свои лавки, глядишь, сами бы разбогатели! И всякий раз, когда Мидори-сан предостерегала мужа или просила проявить щедрость, он потешался над ней. Мидори-сан была юна и видела в супруге все добродетели, но в тот вечер ее посетила мысль, что он недалеко ушел от своего отца. Впрочем, по молодости лет она верила, что сумеет смягчить нрав мужа. Настала ночь. Дом старого Ямады стоял на отшибе, так что лишь шуршание цикад да шорохи осенних листьев нарушали тишину. Близилось время красных кленов, и над крышей повисла луна. Что за прекрасный вечер! Но тут Ямаде-сан померещился какой-то шум. — Соседи, — сказал он. — Думают, раз мой батюшка преставился, то можно безнаказанно пробраться в дом и унести все ценное! — Но ведь они знают, что мы здесь, — сказала Мидори-сан. — И наши соседи честные люди, раз они до сих пор ничего не украли. — Это они думали, что тут нечего воровать, а увидели, что мы нашли много добра, и позарились! Нет уж, вытащи-ка мне постель на энгаву, я буду охранять дом! Уже похолодало, спать на открытой веранде было не очень-то приятно, Ямада-сан мог и простудиться. Но как ни уговаривала его Мидори-сан, он ее не послушал. Разве что согласился взять шерстяные одеяла из чулана, — никто не пользовался ими, зато потратила моль. — Залатай их утром, — сказал Ямада-сан. Мидори-сан поклонилась, про себя раздумывая, что дыр в этих одеялах больше, чем шерсти, — как же их латать? Не лучше ли раздать нищим? Спустилась ночь, но Мидори-сан не спалось. Шорохи и потрескивания старого дома тревожили ее, то и дело чудились ей странные вещи. То огонь в лампаде затанцевал, то на дырявых сёдзи вдруг открылись и заморгали злые глаза… Мидори-сан так и подскочила на постели. Она хотела зажечь лампу, но муж, скорее всего, отругал бы ее за потраченное масло. Тогда она сложила хокку, чтобы успокоиться: «Счастье мое, жизнь — Битой монетки кусок В ладони скупца!» Стоило ей договорить, как сёзди уставились на нее, будто впервые услышали человеческую речь. — Муж мой! Сёдзи смотрят на меня! Что мне делать? — закричала Мидори-сан, ибо вещам негоже открывать глаза и смотреть на людей. Но ответом ей был стон. В страхе Мидори-сан выбежала наружу. Снаружи сёдзи были покрыты куда большим количеством глаз, налитых кровью, а Ямада-сан извивался в длинных, цепких костлявых руках, схвативших его. Еще одна пара рук придерживала ему голову, а третья — выбирала глаза из глазниц! — Спасите, — простонал Ямада-сан, но тщетно. Костистые пальцы обхватили его глазные яблоки и вытащили из орбит. Как ни пытался бедный Ямада-сан вырваться, руки так вцепились в него, что содрали кожу, и из-под пальцев брызнула кровь. Потрясенная Мидори-сан в свете луны увидела, что от глаз к глазницам тянутся небольшие сухожилия — и обрываются, сначала одно, потом и другое! А руки умащивают вынутые глаза, с которых еще капала кровь, на сёдзи, добавляя к тем, которые уже там. — Мои глаза! Я ослеп, — стонал Ямада-сан, а руки обхватили его голову так, что она затрещала. Еще чуть-чуть, и череп треснет, мозг брызнет наружу, ах, глупая голова, которая ничего не желала слышать! — подумала Мидори-сан. Вбежав в дом, она разыскала огниво и выбила искры на сёдзи. Костлявые руки мигом втянулись в них, глаза выпучились и начали лопаться, повсюду разбрызгивая стеклянистое вещество. Окончательно опомнившись, Мидори-сан схватила мужа, потащила во двор и подняла крик: «Пожар! Пожар! Помогите!». Соседи проснулись, и когда уразумели, что стряслось, бросились на помощь, но было уже поздно. Дом, трухлявые припасы, сёдзи с глазами — все сгорело. Ямада-сан после того ослеп и прожил недолго, оставив лавку жене и родившемуся сынишке, — они наладили торговлю и разбогатели. Мидори-сан славилась щедростью и гостеприимством, а особо слыла знатоком ёкаев и того, как от них уберечься. Годы спустя она оставалась единственной на Хоккайдо, кто видел воочию мокумокурен — и сохранил здравый рассудок.