Criminals Run the World

Разрывающий барабанные перепонки вой сигнальных сирен заполняет улицы города, заставляя всех жителей пропустить полицейскую машину, спидометр которой уже давно привысил 150 км/ч. Всего секунды хватило, чтобы внимание немых зрителей развеял порывистый ветер, что гнал вслед за мигалками, вызывающими интерес в ничем непримечательных буднях. Яркие мигающие огоньки уже давно слились с общей картиной света большого города, став скучным размытым фоном. — Хосок, блять, гони быстрее, копы на хвосте, — холодно говорит Юнги, сортируя наспех брошенные в сумку пачки зелёных купюр, кокс и пушки, напевая под нос какую-то мелодию, что стояла на заставке утренних новостей. — Все схвачено, сладенький, — подмигивает ему в зеркало заднего вида Хоуп, хитро улыбаясь и вдавливая педаль газа в пол. Адреналин всегда был его вторым наркотиком, первым — конечно Юнги. Мужчина ловко выворачивает кожаный руль, отделанный в Италии, скрываясь в мелких переулках, словно в запутанном лабиринте. Черный Chevrolet Corvette Z06 ловко маневрирует среди улочек гудящего Токио, теряясь среди спешащих машин где-то на главной трассе. Юнги замечает, как полицейское авто тормозит возле одной из темных подворотен, понимая, что они проиграли этот бой. Мин пятерней самодовольно зачесывает выбившиеся пряди платиновых, взмокших от пота волос, оседая на пол просторного багажника, и откидывая свинцовую голову назад. Тело все ещё пробирает сладостная дрожь, ощутимо кусая кончики длинных пальцев. — Ты, блять, понимаешь, что мы почти попались, — недовольно бросает взгляд на младшего, пытаясь привести дыхание в норму. — Они засекли нас раньше времени, — с досадой бросил Мин, до белых пятен зажмурив покрасневшие от напряжения глаза. — Но не попались же, — вновь улыбается во все тридцать два второе солнце Токио, способное осветит путь потерянным душам даже в самые непроглядные ночи— Чон Хосок. — Мы спаслись только благодаря этой малышке, — усмехается старший, похлопывая стенки багажника влажной от пота рукой. — О нас уже объявлено всем постам, что делаем дальше? — несколько минут молчания спустя спрашивает Мин. Казалось, сейчас он абсолютно безметежен, но лишь быстро вздымающаяся то вверх, то вниз грудная клетка выдавала его усталость и беспокойство. — Пока поедем в убежище, переждем там денёк, другой, — не отрывая сосредоточенный взгляд от оживленной дороги говорит Хосок. — А после уже заляжем на дно. Куда ты там хотел, сладкий? — делает вид, что забыл о стране, которой ему уже весь мозг промыли, но сразу же исправляется, улавливая на себе тяжёлый взгляд Юнги, которому сейчас не до шуток. — Ах да, точно, Испания. Вот туда то и поедем, — посылает воздушный поцелуй через зеркало брюнет.

***

Хосок лениво кладет одну ногу на другую, подтягивая к себе рукой очередную банку холодного пива, моментально осушая ее. Возле него послушно сидит Юнги, словно кошка потягиваясь после сна. — Любимый, — сладко тянет блондин, пересаживаясь к младшему на колени и приставляя к его сердцу пальцы, сложенные в форме пистолета. — Умер бы за меня? — и по-детски невинная улыбка, идеально сочетаясь с блеском любимых глаз, озаряет круглое лицо. — Не задумываясь, — серьезно отвечает Чон, улавливая чужие пересохшие губы и утягивая в сладкий поцелуй. Казалось бы, далеко не первый их поцелуй, а ощущения каждый раз все те же – предвкушающий мандраж разгоняет кровь по телу, тотчас в котором завязываются тугие узлы напряжения. — Бах, — Юнги спускает выдуманный курок, будто бы пуская пулю в чужое сердце. Хосок краем губ улыбается, внимательно наблюдая за каждым движением парня, что сейчас был похож на маленького мальчика, увлеченного войнушками с другом. Чон ловким движением притягивает Юнги за талию, вмиг подминая под себя и захватывая в плен хрупкие запястья над его головой. Нависая сверху и наблюдая за умелой игрой в недовольство происходящим, тепло приятно разливается по телу. — Нууу, — хнычет Юнги, выказывая попытки сопротивления мужчине, но все они оказываются тщетны, как только мягкие губы Хосока касаются его обескровленных. — Станцуешь для меня, детка? — ухмыляется в поцелуй, прикусывая его нижнюю губу. — Конечно, все, что пожелаешь, — снизу вверх, словно разряд электротока, прошибает столь блядски-невинным взглядом Хосока Юнги, выскальзывая из-под мужчины и удаляясь в другую комнату. Через несколько минут в итак темном помещении пропадает последний источник света, погружая комнату в непроглядный мрак. Раздается уже знакомая мелодия любимой песни Юнги «Dance for Money» и дверь с противным скрипом открывается. На лице Хосока проскользнула предвкушающая улыбка. С грацией, подобно дикой кошке, вышедшей на охоту, блондин, плавно двигаясь под непрекращающиеся ноты, выходит на середину комнаты. На худых бедрах любимые короткие шортики, что доходят лишь до половины молочных ягодиц и держатся лишь на выпирающих тазобедренных косточках, тонкая золотая цепочка, опоясывающая худой рельефный живот, и венец всего — шелковая блуза с рубиновым отливом, что так бесстыдно показывало все, что должна была скрывать. Хосок невольно облизнулся. Нет. Его «невольно» вмиг переросло в осознанное желание обладать. Потому что к нему, к его Юнги, сводившему с ума, хотелось нестерпимо прикоснуться. Лисьи глаза гармонично подчеркивала черная подводка, а браслеты на руках громко звенели в такт музыке. Если бы сексуальность была человеком — лицо бы у нее было Мин Юнги. Когда фоновая музыка сменилась хриплым голосом солистки трека, худощавая рука с блеснувшими на среднем и безымянном пальцах кольцами взметнулась вверх, будто бы вычерчивая в воздухе причудливые арнаменты. Блондин неспеша начинает двигаться в такт музыке, позволяя нежной мелодии полностью охватить контроль над хрупким телом. По Юнги не видно, но он волнуется, страшно волнуется каждый раз, когда оказывается рядом с Хосоком. Будто бы вольная птица, сердце грозится проломить стальные прутья этой клетки, выбираясь наружу, а тело пробирает мелкая дрожь. «I like to dance for money (Oh, honey) Мне нравится танцевать за деньги (Ох, милый)» Тонкие руки мягко двигаются то от выпирающих ключиц до плоского живота, то от бусин сосков до округлых бедер. Острые ноготки, что едва касались алебастровой кожи, оставляли фиолетовые следы на белоснежном холсте его тела, создавая свой космос. С каждым касанием Юнги себя, сердце младшего пропускает несколько ударов, будто вот-вот совсем прекратит биться, а глаза то и дело стараются уловить каждую эмоцию с родного лица. Хосок, словно под чарами, не отводит голодного взгляда от Юнги, что сейчас выглядит столь чистым и невинным, несмотря на эти тряпки, давно пропавшие похотью и грязью. Чон проводит шершавым языком по высохшим бледным губам, возвращая им былую мягкость, и тянется к сумке с деньгами. «I'll be your private dancer Буду твоей личной танцовщицей.» Банкноты летят одна за другой, оседая на великолепные стопы парня, своим шелестом напоминая опавшие листья. Все эти деньги были пылью по сравнению с парнем, он точно был выше этого. Не обращая внимание на грязные бумажки под ногами, Юнги продолжал танцевать для единственного зрителя в темной комнате, в которую ненавязчиво пробирался свет луны, лаская и без того бледную кожу. Красиво очерченное тело еще не оголилось ни на миллиметр, но даже так оно соблазняло сильнее выряженных только лишь в дешево-блестящие розовые купальники стриптизерш, как-то померкших на фоне его мальчика. Как только правый рукав блузки падает с хрупкого плеча, губы Хосока изогнулись в ухмылке, а глаза оттенка холодной стали безотрывно были прикованы к нему: это уже интереснее. Шелковая ткань, словно пёрышко птицы, упавшее при полете, оседает на холодный пол, прямо к ногам, обнажая рельефный торс и еле заметную татуировку внизу живота «I'm your hоре». Видя это тело уже тысячный раз, Хосок все с таким же вожделением пожирал его глазами, на несколько секунд дольше задерживая взгляд на чернильных буквах у таза. Он никогда не позволял Юнги усомниться в своей привлекательности для него. Мин не был похожа на тех стриптизерш, что Хосок видел в клубах, хотя бы потому, что его танец завораживал. Он не просто завлекал телом, миллиметр за миллиметром оголяясь, вызывая неконтролируемую животную похоть. Он подчинял разум. Действовал как амфетамин, единожды испытанный. Поглощал, вызывал зависимость, будто бы сильнейший наркотик. И заставлял его сердце биться сильней адреналина. — Иди ко мне, малыш, — легко постукивает по коленям Хосок, жестом подзывая блондина к себе. Мин, обнажая мелкие зубы в некоем подобии странной улыбки, оседает на чужие колени, прежде чем они соприкоснулись висками, и его неровное дыхание почти незаметно колыхнуло концы темных волос мужчины. Хриплый голос солистки заменил любые возможно-потребовавшиеся-бы слова людям, не знавшим даже имен друг друга. По коже, вызванные легкой щекоткой, пробежались мурашки, и до того изучавшие узкую мужскую спину руки скользнули ниже, надавливая на четко прослеживающиеся ямочки у поясницы. Полустон-полувздох — как главная реакция, подтвердившая один из фактов: с ним и вправду следовало быть не как со всеми. Холодная рука Хосока проникает под ткань задравшихся шорт, оглажавая ягодицы, что уже давно хранят отпечатки хосоковских рук на себе. Они неотрывно смотрят друг другу в глаза, зрачки обоих расширились настолько сильно, что любой, кто сейчас посмотрел бы на них, подумал, что они принимали. Но нет. Их нерушимая связь — единственный наркотик, который обрушил на них цунами страсти. Изгибающийся перед ним Юнги с нежностью массировал головку набухшего члена, прекрасно понимая, что младший сейчас в его власти, впрочем, как и всегда. Хосок толкается в горячее нутро, с остервенением вбивая блондина в нагретый их телами кожаный диван. Удовольствие быстрыми реками несло парней куда-то вниз, опрокидывая с самого высокого водопада прямо на острые камни. Крики вперемешку со стонами застряли в горле старшего, когда Чон до упора входил, не позволяя Юнги набрать в лёгкие хоть немного воздуха. Они держались на грани, балансируя по острому лезвию, но каждый новый толчок лишь вводил в кровь новую порцию экстази. — You are my hope, — тихо шепчет на ухо, заправляя непослушные пряди за ухо. — I'm your hope, — полусонно отвечает на фразу Юнги, что служила им признанием в столько прекрасном чувстве, неделе пресловутое «люблю», в которое обычно никто особого смысла не вкладывает.

***

— Может профессию сменить? — уже лёжа на мягкой постели вдруг проговаривает разнеженный Юнги. — Не позволю, чтобы твое тело видел хоть кто-то, кроме меня. Поверь мне, в тот же день они лишатся глаз, — без какого-либо намека на шутку проговаривает Хосок, подтягивая ближе к себе голого Юнги и целуя его в взмокший висок.