Пустота

Я говорил и не мог остановиться. Что это, если не счастье чистой воды? Ощущение нереальности происходящего не отпускало меня ни на секунду и, чем больше я говорил, тем больше понимал, что сказано недостаточно. Алиса шла рядом молча, устремив свои ясные голубые глаза из самого чистого льда куда-то вдаль, и я уже давно отчаялся отследить этот её взгляд. В такие моменты она будто отсутствовала везде, даже в собственном сознании. Но я знал, что ей очень приятна такая моя разговорчивость, и если я спрошу её после, о чем именно я говорил, то она без заминки ответит. - Посмотри, Алиса, какое ясное небо! Точно купол огромной церкви с нашей родной деревни, помнишь, как он серебрился на солнце? Точно второе светило! А ведь все на этом свете нуждается в свете и тянется к нему. Я говорю, что на этом СВЕТЕ, потому что ничего нет и не было бы без него: ни тебя, ни меня. Посмотри, Алиса, солнце отражается от твоих волос и они становятся точно раскаленное чистое золото, отчего я не могу отвести от них глаз. Знаешь ли ты, как ты прекрасна, Алиса? Она улыбается рядом ровных, белых зубов, сделанных точно их чистого мрамора. Кожа как шёлк, глаза как лёд, волосы как золото, фигурка лебединая. Под густыми бровями не менее густые светлые ресницы, она моргает, будто бабочки машут крылами. Я говорю ей об этом. Я говорю ей обо всем, и она улыбается, кивает, потом снова то же самое, но молчит. Я задаю ей еще вопрос, желая наконец услышать звук её голоса: - Знаешь ли ты, Алиса, какое ты совершенное, идеальное и гармоничное создание природы, и что только природа может создавать такую возвышенную красоту? Алиса поворачивает ко мне свою изящную головку на тонкой шейке, и тонкие черты её лица искажаются в ещё большей улыбке. - Я очень люблю, когда ты так говоришь. Я вообще люблю каждое твоё слово. Когда я слушаю тебя, я действительно начинаю верить, что мы живём в таком прекрасном мире, и что все вокруг такое, как ты описываешь. Я заглядываю в её голубые глаза, но она отворачивается, прячась от моего проницательного взгляда. Мне опять хочется говорить много, но я сдерживаюсь, начиная тщательно выбирать слова. - Ты ведь знаешь, милая Алиса, что я не претендую на истину, а лишь говорю то, что вижу. Ведь и ты помнишь, как цвели луга, когда мы бежали по ним и ноги нам щекотали колосья, как по телу бежали мурашки, когда мы шли босиком по росе, как мы залезали на деревья на закате и убегали на реку на рассвете. Ты была там, со мной, помнишь ли ты, каково это было? Алиса кивнула, опустила глаза и взяла меня за руку. Я понял, что она хочет что-то сказать, но не знает, как и какими словами. Наконец она нарушает молчание и я слышу, как её голос дрожит: - Дёма, как ты умеешь так глубоко смотреть и так много видеть! Я никогда не умела так. Ты так любишь все, что тебя окружает. В тебе очень много всего, чего так не хватает мне, - она замолкает и вдруг неожиданно бросает, совсем другим голосом, - как бы я хотела быть тобой! Она замолкает и ненадолго повисает тишина. Я молчу, обдумывая её слова, и держу её за руку, вдыхая вечернюю прохладу вместе с запахом свежескошенной травы. Свежесть будто проходит сквозь меня, доходит до лёгких и меня пробивает лёгких озноб, похожий на тот, что бывает от утреннего дождя. Перед моими глазами вновь проносятся картины деревенского детства и отрочества, и чувство безграничного счастья вновь захватывает меня, да так, что слезы проступают на глазах. Желание поделиться своими чувствами с Алисой возвращается тут же и я оборачиваюсь к ней, надеясь поймать её чистый взгляд, так же устремленный на меня. Но Алиса не поворачивается. Она глядит куда-то вдаль, по своему обыкновению, и её мраморное гладкое лицо остаётся лишенным выражения, когда я спрашиваю её, куда она глядит. Она не знает ответа на мой вопрос. Она ничего не видит перед собой, такая отстраненная и холодная в своей красоте и совершенстве. Я чувствую лёгкий укол жалости, но боль от этого укола становится все острее, пока я наблюдаю за Алисой, за каждым её движением. Я будто впервые вижу её, будто бы смотрю не своими глазами. Внезапная мысль пронзает мой разум и я закрываю глаза, желая избавиться от неё, но она становится только ярче, - я говорю с Алисой как с собой, потому что, сколько я себя помню, она есть в моей жизни, хотела быть и была, и мы помним одно и то же, видим одно и то же, живём одну жизнь, но этого недостаточно. Только закрывая глаза, я наконец начинаю видеть то, что видит она, и от этой мысли хочется плакать. Алиса слушает и слышит меня, это правда. Но не понимает.