За ними есть, кому присмотреть

Чайлд приходит в постель позже всех, когда Дилюк уже спит, а Кэйа пялится в потолок, высматривая узоры в трещинах штукатурки. Здесь, на верхнем этаже винокурни «Рассвет», в спальне, где нашлась самая большая кровать, ничего кроме кровати и нет — только вешалка, столик, да окно на всю стену. За окном растет яблоня, и по ночам ее ветки бьются в стекло, отбрасывают в лунном свете тени на потолок, и в переплетении этих теней Кэйа видит то птиц, то волков, то чьи-то глаза, глядящие на него как будто из бездны. Никто кроме Кэйи не видит этих глаз. Дилюку нет дела до иллюзий в ночи, он отмахивается от них, как от назойливых мух, говорит: Кэйа, спи, хватит видеть того, чего нет, этак совсем свихнешься. Чайлд бы может и увидел, но Кэйа сам боится ему про них говорить — не хватало еще, чтоб Чайлда потом мучали навязчивые страхи, дурные сны и вся та темнота, что скопилась у него в душе, и которую он неумело прячет за самодовольством, бахвальством и безрассудством. Свойственно это было всем фатуи, или Чайлд был такой один, Кэйа не знал и старался не задаваться этим вопросом. Дилюк когда-то сказал: никаких фатуи в моем доме! Потом смягчился: никаких фатуи в моей спальне. Потом смягчился еще: никаких фатуи рядом со мной — и не позволял Чайлду ни обнимать себя, ни целовать, ни владеть собой, даже избегал лишний раз к нему прикасаться. Иногда только брал его, вжав в подушку лицом, заломив руки за спину и ругаясь, вместо того, чтоб стонать и говорить о любви. Чайлду приходилось с этим мириться, ибо он знал: будешь сопротивляться — выгонят на улицу и никогда больше не пустят на порог; в такие моменты Кэйа замечал слезы в уголках его глаз, хотя Чайлд старался их никому не показывать. Чайлда вообще не должно было быть с ними здесь, но так уж распорядилась судьба. Кэйа с Дилюком нашли его в диких землях Мондштадта, недалеко от Каменных врат: обессиленного, израненного, измотанного долгим боем с толпой хиличурлов, решивших сожрать его на обед. Когда Кэйа с Дилюком пришли, хиличурлам уже не светил ни обед, ни завтрашний день, а Чайлд, привалившись к дереву спиной, зажимал ладонью рану на боку и что-то шептал, как будто молился. Кэйа различил слова: «Простите меня, я не справился, я не смог», но кому они были адресованы, так и не узнал. Решил не спрашивать — из соображений тактичности. Дилюк не хотел Чайлда спасать. Отворачивался, морщил нос, говорил, что от него разит спекшейся кровью и порчей. Ворчал, когда Кэйа, наспех перевязав Чайлду рану, поднял его на руки и понес в безопасное место. Закатывал глаза, когда Кэйа просил помочь или хотя бы идти побыстрее. Ругался и проклинал все на свете, когда Кэйа гладил Чайлда по волосам, просил потерпеть, говорил, что все будет хорошо, скоро придем, скоро поможем тебе, ты только не умирай, только продержись еще немного! — Да убей ты его уже, — повторял всю дорогу Дилюк. — То же мне удумал, с фатуями нянчиться! — Он же тебе ничего плохого не сделал! Ты впервые в жизни видишь его! — Ты бы лучше сам на него повнимательнее посмотрел. На нем дорогущий пиджак, у него лук ценой в пару лошадей, еще эта маска интересной формы… Это не простой фатуи, Кэйа, это предвестник, а я знаю эту породу. От них ничего хорошего не жди. Кэйа тогда промолчал, остановился и посмотрел Чайлду в лицо. Чайлд был бледным как мел, в уголках губ виднелась кровь, дыхание было хриплым и тяжелым. Кэйа прижал ему ладонь к груди — сердце билось быстро-быстро, как у умирающей птицы. — Я так не могу, Дилюк. Если я брошу его сейчас, получится, что я просто так убил беззащитного человека. — Он все равно умрет. С такими ранами не живут, он протянет еще час или два, самое большее. — А как я буду жить с этим, ты не подумал? — Так же как и я, — пожал плечами Дилюк. — Легко и спокойно. Чайлд же, вопреки опасениям, оказался куда более живучим — не только отказался умирать, но и быстро пошел на поправку. Кэйа не смог понять, что Дилюк по этому поводу чувствовал: жалел, что Чайлд выжил или наоборот был рад. С Дилюком никогда не скажешь наверняка. Вроде бы злился, но ведь со злости не станешь заниматься любовью — даже грубо, без нежностей и вжимая партнера в постель? Может у Дилюка в душе просто не осталось ничего кроме злости. Сколько он уже не улыбался: год, два, пять лет? Впрочем, какая разница. Пробравшись в спальню, Чайлд наскоро раздевается и устраивается на самом краю у Кэйи под боком. Жмется к нему, как замерзший кот, хотя в доме не холодно. На дворе лето, теплый ветер треплет занавески, раскачивает яблоню за окном, и она снова начинает стучать ветками в стекло. Тук-тук, снова и снова. — Ты как? — спрашивает Кэйа. — Что-то выглядишь плохо. — Знобит, — отвечает Чайлд. — Ерунда, пройдет. — Шов снова воспалился? — Кэйа, не бери в голову. Чего пристал? — Да так, не хочу наутро просыпаться в обнимку с трупом. Холодно, страшно, да и хоронить тебя потом придется, а я еще даже не придумал где. Не могу определиться: под яблоней в саду или у виноградников? Чайлд тихо смеется, жмется к нему сильнее — весь горячий, взмокший, он вздрагивает, когда Кэйа проводит рукой по бинтам на боку. Так и есть, рана все еще беспокоит его, не дает ночью спать, но Чайлд скорее помрет, чем попросит о помощи. — Да не хорони, — отмахивается он, — кинь в старый колодец, и дело с концом. Чего тебе со мной церемониться? — Как же, ты же у нас важная птица, предвестник фатуи, как тебя там… — Предвестников не выбрасывают на корм хиличурлам, — Чайлд вздыхает, — смешно, Кэйа, смешно. Все-таки ужасное у тебя чувство юмора. — Это у меня от долгого общения с Дилюком. Поживешь с ним — станешь другим человеком. — Если вообще останешься жив. — Ну да, и это тоже, конечно… Заслышав разговоры о себе, Дилюк начинает ворочаться и поворачивается к Кэйе, пристраивается сзади, зарываясь ему в волосы лицом. Помяни черта, усмехается мысленно Кэйа, а мы-то думали, что ты десятый сон уже видишь. — Заткнитесь, полуночники хреновы, — ворчит Дилюк. — мне завтра рано вставать. — И куда это ты в несусветную рань собрался? — Уж всяко не твое дело! — Ладно, ладно, — говорит Кэйа, — прости. Мы будем потише. Дилюк в ответ что-то бормочет себе под нос. Чайлд натягивает одеяло до носа и закрывает глаза, не произнося больше ни слова. Они оба вскоре засыпают, а Кэйа еще долго лежит, пялясь в потолок и гоняя в голове дурные мысли. Лежать между Дилюком и Чайлдом тепло, и Кэйа предпочел бы оказываться между ними каждую ночь, но в глубине души он понимает, что только благодаря ему эти двое еще не придушили друг друга. Дилюк, замкнувшийся в своей озлобленности и в ворохе старых обид; Чайлд, который вроде бы ведет себя хорошо и иногда даже нарочито покорно, но готовый в любой момент сорваться и защищать свою висящую на волоске жизнь — слишком много между ними злобы, слишком много огня, который так просто не погасить. Чего стоят эти ужасные слова, нервные шутки про смерть, раздражительность, демонстративное игнорирование! Это не жизнь, это какая-то затянувшаяся дуэль, в которой Кэйа случайно оказался между барьерами. Он смотрит, как льется в окно звездный свет, смотрит, как ветки яблони скребут по стеклу, и снова видит на потолке темные пустые глаза, глядящие на него как будто из бездны. — Я так долго не протяну, — признается Кэйа мысленно то ли им, то ли сам себе. — Я устал оттого, что они так ненавидят друг друга. Ответом ему служит ночная тишина и мерный стук веток в окно. Тук-тук, раз, другой, снова и снова. Чайлд спит, уткнувшись лицом ему в грудь. Дилюк спит, обнимая сзади, и его дыхание щекочет кожу на шее. Вы два идиота, думает Кэйа, вы два безумных рыжих балбеса, я вас обоих люблю, пожалуйста, хотя бы ради меня прекратите эту взаимную ненависть! Он дотягивается до руки Дилюка, лежащей у него на бедре. Дотягивается до руки Чайлда — горячей и влажной. Устраивает их руки у себя на поясе, ладонь к ладони, так, чтобы пальцы переплелись. Дилюк и Чайлд оба чуть слышно вздыхают во сне, и Кэйа переводит это как: хорошо, мы не против. Перед тем, как заснуть, он представляет, как эти двое наконец-то помирятся. Как Чайлд будет лежать у него на коленях и стонать, пока Дилюк будет брать его — нежно и неторопливо, не желая причинять ему боль. Как Дилюк будет целовать их обоих по очереди, шепча какую-то романтичную чушь, за которую ему будет стыдно наутро. Как он сам, придя слишком поздно в постель, увидит их, спящих в обнимку, посильнее укутает их в одеяло, а сам уйдет на балкон — смотреть на звезды и слушать шум ветра. Перед тем, как уйти, он посмотрит на потолок — заглянуть в никому не видимые больше сотканные из иллюзий глаза, и понять, что, похоже, они знакомы ему. Что, похоже, они — его собственные.