Parlami d’amore Mariu

Он снова оказался на залитой жарким южным солнцем кухне своей итальянской бабули Нэнни, как звал ее на американский манер. Каменный пол ласково терся о босые ступни, теплый ветер, терпко пахнущий солью и йодом, трепал клетчатые занавески распахнутого настежь окна. До блеска натертый чайник на плите отразил удивленное мальчишечье лицо с острыми, усыпанными веснушками скулами, желто-карими глазами и обгоревшим шелушащимся носом. На столе в огромном плоском блюде сверкали намытыми боками сочные апельсины, и рот Брока моментально наполнился слюной. Жадно схватив один, самый большой, он поднес его к лицу и полной грудью вдохнул бодрящий запах цедры. Так пахло каждое лето его беззаботного детства: ярким цитрусом с тонкой горчинкой. Брок помнил, что по утрам Нэнни ставила перед ним, сонным еще, стакан свежевыжатого сока, и под ее строгим присмотром он покорно выпивал его до дна, а после принимался за завтрак. Нэнни прекрасно готовила. Броку мнилось, что дай ей горстку муки и чашку скисшего молока, и она соорудит из этого «богатства» роскошный обед на шесть персон. А уж если в ее распоряжении оказывался холодильник, полки которого ломились от разнообразных яств - свежайшей ветчины, нарезанной тонкими, почти полупрозрачными ломтями; сыра, желтого, как луна, всходившая над морем; яиц, чья скорлупа в своей белизне могла посоперничать с подвенечным платьем девственницы; сосисок и колбасок всех мастей; оливок и маслин, сардин пряного посола и прочего, разного, вкусного - она могла досыта накормить весь мир. Ее nipotino (ит. «внук») обычно вылезал из-за стола с заметно округлившимся животом и после до вечера носился по каменистым склонам, сдирая колени в кровь, бросался в ласковые морские воды и до изнеможения плавал, чтобы держать себя в форме. Броку очень уж не хотелось походить на соседского мальчишку Вито, которого держали в ежовых рукавицах мама, бабушка и три ее сестры-старые девы. Для этих пяти женщин Вито был светом в окошке, и он, в отличие от Брока, не смел пропускать обеды и уж тем паче ужины, а потому был откровенно толст. Они не очень-то дружили, хоть их комнаты и смотрели окнами друг на друга. С Вито было скучно. Его не интересовало ничего кроме еды и футбола, но в компании ребят, собиравшихся по вечерам на пустыре погонять мяч, Вито было не найти. Страстный болельщик, в дни чемпионатов тот не отлипал от крохотного экрана черно-белого телевизора, стоявшего в его комнате. Иногда до Брока, коротавшего самые жаркие часы на полу своей комнаты под вентилятором, доносились азартные выкрики со стороны соседского дома, и было странно думать даже, что вялый и неповоротливый Вито способен на подобную живость. Брок вышел из кухни в прохладный сумрачный коридор, оставив после себя на столе ярко-оранжевые апельсиновые корки. Из глубины дома звучала музыка. Нэнни заводила проигрыватель с раннего утра, и ставила пластинки таких исполнителей, о которых росший в Чикаго Брок и не слыхивал. А чаще всего она крутила именно его. Джузеппе ди Стефано. Это имя в доме Нэнни следовало произносить с придыханием и благоговением, что Брок и делал, боясь навлечь на себя гнев бабули. А в гневе та была поистине страшна! Одного раза Броку хватило на всю жизнь. Тем летом ему только стукнуло одиннадцать. День рождения любимого внука Нэнни всегда отмечала с размахом, достойным отпрысков королевских семей. И после роскошного пира, на который были приглашены, наверное, все соседи, Броку торжественно выкатили перевязанный алым бантом велосипед. Дядя Матео, который вовсе и не приходился Броку дядей, тут же отрегулировал высоту руля и сиденья, и со следующего дня Брок появлялся дома только чтобы наскоро перекусить да переночевать. Он исколесил окрестности вдоль и поперек, лавируя по узким деревенским улочкам и пугая местных своими неожиданными выездами из переулков. Он слетал на огромной скорости с самых крутых холмов, игнорируя инстинкт самосохранения. И когда все ближайшие дороги и пути были изъезжены, Брок в одиночку отправился в соседний город. Нэнни хватилась его ближе к полуночи и в панике подняла на уши всех соседей. Его искали в каждом дворе и сарае, обшарили берег в поисках его вещей, но Брока словно след простыл. Молочник из соседней деревни привез его домой в своем старом, насквозь проржавевшем грузовичке ранним утром следующего дня. Выгрузил из кузова три бутылки молока, велосипед со спущенным передним колесом и убрался восвояси. Ох и досталось же Броку тогда от Нэнни. Она не кричала, не ругалась, а просто крепко ухватила его за ухо сильными узловатыми пальцами и завела в дом, плотно прикрыв за собой дверь. От ремня задница Брока горела еще несколько дней, а урок был усвоен на отлично. Так вот, Джузеппе. Что связывало их с Нэнни, не знала ни одна живая душа. Став постарше, Брок спросил об этом мать, но та лишь неопределенно пожала плечами: мол, бабуля всегда была его страстной поклонницей. В ее комнате на стене напротив кровати висела фотография певца в роскошной, достойной картины раме. А каждый день в доме Нэнни начинался и заканчивался разговором о любви. «Сегодня вечером ты прекрасна как никогда, Мария! – пел из хрипящего динамика старого патефона ди Стефано. – Улыбаются и точно звезды сияют твои голубые глаза». Беглого итальянского Брока хватало, чтобы понимать все слова песни. «Даже если тяжкая судьба ждет нас завтра, сегодня мы вместе, так зачем печалиться? Не думай ни о чем!». Нэнни обычно устраивалась в кресле-качалке в гостиной и слушала глубокий мягкий голос, прикрыв глаза, будто мечтая о чем-то или о ком-то. Иногда Брок замечал, как ее губы беззвучно шевелились, повторяя за Джузеппе: «Поговори со мной о любви, Мария! Вся моя жизнь – это ты!». Но на памяти Брока Нэнни так ни разу и не осмелилась подпеть ему. Тайну своей связи с известным тенором бабуля унесла в могилу. Уже после ее похорон мать Брока разбирая вещи Нэнни обнаружила в шкафу в ее спальне обувную коробку с целой стопкой старых писем, перевязанных шелковой лентой, засушенные цветы в бутоньерке, рассыпавшиеся в пыль при первом прикосновении, и несколько оперных программок. Много позже в 2008 году Броку попалась на глаза новостная заметка о смерти ди Стефано. Он пережил Нэнни на четверть века. А патефон пел и звал его из глубины дома: «Скажи, что это не пригрезилось мне! Скажи, что ты моя! В твоих объятиях я забываю о страданиях. Говори же со мной о любви, Мария!», и Брок послушно шел на его зов. Но стоило ему толкнуть резную дверь, ведущую в гостиную, и музыка смолкла. В комнате было тихо и пусто. В солнечном свете, лившемся из высоких окон, танцевали золотистые пылинки. На столе в хрустальной вазе сверкали каплями росы свежесрезанные алые розы. Тонко пахло пылью и духами Нэнни. Их сладкий с легкой дымной горечью аромат был такой же неотъемлемой частью этого дома, как запах апельсинов, выпечки с корицей и розового мыла. Брок думал, что забыл его, но много лет спустя после смерти Нэнни он учуял знакомые ноты на случайной прохожей в самом центре Нью-Йорка и словно маньяк преследовал ее еще несколько кварталов, пока та в испуге не пригрозила вызвать полицию. Он принялся сбивчиво объяснять, что сама она не интересует его ни в каком смысле, а вот ее духи… Profumo, вот как они назывались. Он не искал специально, но, оказавшись волей случая в парфюмерном отделе, попросил консультанта показать их ему. На первый взгляд запах и правда был похож, но оказался по-современному легким, каким-то незамороченным. В нем не было той манящей глубины и легкой горчинки, терпкости и натуральности. Консультант, девчонка вдвое моложе него, объяснила, что это перевыпуск, новая версия аромата. Брок еще по-старчески подивился, мол, зачем делать хуже, чем было. Наверное, она не поняла его, да он и сам не понял тогда, что искал на дне резного стеклянного флакона: память ли о Нэнни или свое давно ушедшее беззаботное детство. Бабуля умерла в далеком 82-м, когда Броку было семнадцать. В тот день, вернувшись домой после занятий, он обнаружил мать рыдающей у телефона. Назавтра они всей семьей вылетели в Италию. Дядя Матео, постаревший и печальный, встретил их в аэропорту. Последние пару лет он по просьбе матери приглядывал за Нэнни. Ту беспокоило сердце, но обследоваться в Италии, как и ехать в Штаты она наотрез отказывалась. Из-за этого мать постоянно ругалась с ней по телефону, но сделать ничего не могла – в этом вопросе Нэнни была непреклонна. Когда из-за поворота показался дом, Брок поразился, каким осиротевшим тот стал в один миг: словно жизнь вдруг покинула его. Хотя внешне ничего в нем не изменилось: в саду распускались магнолии и нежно-лиловые глицинии. Апельсиновое дерево, растущее в самом центре двора, в тени которого было так приятно отдыхать жаркими солнечными днями, стояло все усыпанное мелкими белыми цветами. Окна дома сверкали намытыми стеклами, а крыльцо было тщательно выметено. Но чего-то все равно не хватало. Пока мать с отцом и дядей Матео искали в шкафу Нэнни узелок с похоронной одеждой, Брок бесцельно слонялся по дому. Тишина угнетала. Она давила сверху, словно грозовое облако, которое никак не могло пролиться дождем. Забредя в гостиную, Брок наткнулся взглядом на патефон, завел его и поставил ту самую пластинку, которую так любила Нэнни. Первые ноты мелодии зазвучали, но тут же с визгливым звуком оборвались. Осмотрев конструкцию, Брок обнаружил, что у стальной иглы отломился кончик. Словно бабуля не хотела, чтобы ее песню слушали здесь без нее. Сами похороны Брок помнил смутно. Душная церковь, запах ладана и горящих свечей такой густой, что хоть ножом режь. Соседские кумушки в черном, словно вороны, слетевшиеся на смерть. На кладбище холодно, аж зубы стучат. Тонко и как-то по-особенному жалобно всхлипывает мать. И глухой стук, с которым жирная земля падает на крышку простого деревянного гроба. Этот звук еще долгие месяцы преследовал его, внезапно возникая в воспоминаниях. Бабуля Нэнни стала первой его потерей в череде грядущих. Впервые столкнувшись со смертью в семнадцать, в двадцать Брок похоронил мать. Отец без нее продержался чуть меньше года, и к двадцати одному Брок остался круглым сиротой. Дом Нэнни родители продали почти сразу. Содержать его выходило дорого, да и летать туда из Штатов было накладно. Сам же Брок, уже будучи взрослым, никогда больше не возвращался в ту деревеньку на морском берегу. Хотелось, тянуло, звало, но было страшно. Страшно обнаружить, что дома бабули больше нет. Или что в нем, таком, каким он его помнил, хозяйничают совсем чужие люди. Во сне же, а Брок не сомневался, что это был сон, все осталось по-прежнему. Темно-синие обои в гостиной, на которых расцветали диковинные цветы и порхали неизвестные науке птицы. Мягкий диван в малиновой бархатной обивке, усыпанный россыпью крохотных подушек-думок. Грузный комод красного дерева, за стеклами которого хвастливо выставлен лучший хрусталь. Игла патефона, стоявшего на круглом столике у кресла, где так любила отдыхать Нэнни, хищно поблескивала на свету. Брок прокрутил ручку, заводя механизм, и мягко опустил иглу на пластинку. Мария была по-прежнему прекрасна. Сирена, колдунья с чарующими голубыми глазами. За такой хоть в глубокий омут с головой, наплевав на весь мир. Не сказка, не призрачная иллюзия, живая женщина, краше которой нет никого на свете. - Ты вернулся, мой маленький nipotino, - послышалось Броку сквозь музыку, и он обернулся. *** - Мелкий, он плачет, - прошептал Баки и потянулся было к лежавшему рядом Броку, чтобы разбудить его. - Не надо, - Стив остановил его, мягко перехватив металлическую руку, – посмотри, он и улыбается, значит, сон хороший. Пусть спит.