В первый раз

      Когда она вбежала в туалет, она буквально ничего не видела и не слышала, ноги сами несли её к унитазу, сами уронили её перед ним. Она даже не видела, чем её тошнило, потому что всё было таким мутным... Она даже не сразу отреагировала на пару рук, которые очень, как ей показалось, заботливо, убрали ей волосы со лба.       Её во время токсикоза так не тошнило, как сейчас. Тогда было не так больно, тогда с ней был человек, которого она любила. Сейчас она плачет и понятия не имеет, кто увидит её слёзы.       Тот, кто был с ней сейчас, молчал. Кто-то из мужчин - ладони большие, холодные. Точно не Хельсинки, потому что он лежит и вряд ли сможет в ближайшем будущем встать на ноги. Точно не Денвер, потому что он точно бы что-то сказал, и потому что его руки она узнает из миллиона рук. Может, кто-то из кузнецов? Она не знакома с ними близко или лично, но они её видели, так что могут помочь.       Когда, вроде как, из неё всё вышло, она попыталась подняться на дрожащих ногах, этот человек, продолжая её поддерживать, отвёл к раковинам. В осколке зеркала она заметила грязь на плече и отсутствие растительности на лице. Не Богота, значит. - Эй? Ты как? Посмотри на меня.       Палермо. - Я? Не знаю. Всё так странно. Голова кружится, жарко. - Идём, ложись.       Он сел на кафель, а ей предложил лечь к себе на ноги. Ей уже всё равно, настолько сильно хотелось принять горизонтальное положение. Она ложится, а ноги у Палермо напряжённые и тоже холодные, чувствуется через ткань костюма. Ей только это и нужно. Так хорошо... - Ты такой холодный. - Зато ты горишь. Что случилось? - А, это после морфина. Я продолжаю его видеть. - Своего бывшего? - Да. Он меня преследует. Не могу перестать о нём думать. - Ну, что я могу сказать, с первым разом тебя. У меня всё было так же. - Ты убивал бывших? - Нет, но просто убивал. Я не горжусь этим, - он посмотрел на неё, а она на него, - я был таким же, как ты - совершенно неподготовленным к убийству. Это было почти десять лет назад. И это было так же, как у тебя, я спасал других. Андреса тогда застали врасплох, а я был в слепой зоне того ублюдка. Я просто взял и выстрелил. На поражение. Не хотел испытывать судьбу. Но в тот момент. Знаешь, я даже ничего не помню об этом, Богота потом сказал, что меня трясло, тошнило, что я ревел и рвался вызвать скорую, кричал, что мне теперь проще себя пристрелить, что я среди ночи просыпался и снова ревел. Я тоже видел того ублюдка, куда бы я не пошёл, чем бы не занимался.       Монике немного страшно, часть из этого она уже пережила. Но перспектива просыпаться среди ночи ей не нравится. - Я до сих иногда думаю, какая жизнь могла бы быть у того человека, которого я убил? Но потом вспоминаю, что он хотел убить Андреса, напал первым, и думаю, вряд ли достойная. Тебе хотя бы не надо гадать на этот счёт.       Женщина вяло хохотнула. - К тому же, не думаю, что он умер. С нами бы, наверное, связались, сказали, что теперь мы убийцы. Насколько я знаю, никто пока не звонил. Так что не переживай, такие люди живут долго.       Она вздыхает, спорить не с чем. Палермо всё ещё холодный, а ей всё ещё очень жарко. Моника ищет его руку, чтобы взять, ей нужно больше холода, только кафеля недостаточно.       Холод заставляет её соображать немного быстрее. Понимание ситуации медленно возвращается. Осознание того, что Токио больше нет, что они еле отбились, что сейчас у них буквально есть час, чтобы отдохнуть и прийти в себя. Дальше всё начнётся заново. И что Хельсинки борется за жизнь.       Кстати. - Разве ты не должен сейчас быть с ним? - Я не могу.       Она отрывает глаза и смотрит на него. Видит только его раны и грязный комбинезон, не видит слёз. Не потому что он не плачет, а потому что у неё всё ещё всё плывёт перед глазами. Отвратительно. - Почему? Когда я была там, с ним, он звал тебя. Мартин? Это ведь твоё имя?       Он кивает. Ей кажется, его губы дрожат. Руки дрожат точно. Она почему-то вспоминает, как уже держала его руку, тогда она была гораздо теплее. - Так иди к нему. Ты ему нужен. - Я не могу, - повторил Палермо.       Моника, объективно, не в том положении, чтобы его осуждать или к чему-то подталкивать, заставлять его. Она поднимается и садится рядом с ним. Кладёт голову на его плечо и снова закрывает глаза.       С ним она чувствует себя как спокойно, что ли. Он не обесценивает её чувств, не обвиняет её, не кричит. Ну, по крайней мере, сейчас. - Ты ранен? - Нет. Просто всё болит, звенит в ушах, но это не важно. Я не могу к нему пойти, ясно? Я не могу видеть его таким. Бледным. Тихим. Он не похож на себя. Я не хочу думать, что это он там лежит.       Палермо замолчал, борясь с тем, чтобы не расплакаться окончательно. - Ещё пару дней назад я заставлял его смеяться, краснеть. Помнишь, как он рассказывал, как они с Найроби отдыхали? Мы с ним болтали, он обнимал меня. У него были такие тёплые руки. Как у тебя. А сейчас он лежит. Бледный, как мертвец. Такой тихий. Холодный. Я не могу заставить себя быть там. Я не хочу видеть, как он умирает. - Ты убивал, но не видел, как умирают? - Это другое. - Палермо, успокойся, Хельсинки не умирает, ребята его подлатали, он был стабилен, когда я уходила. Хочешь, вместе пойдём туда? Я не хочу оставаться одна. Не знаю, что мой мозг ещё выкинет. Мне страшно, Палермо.       Он кивает. - Нам всем страшно. Но тебя я понимаю лучше остальных. - Иногда мне кажется, я всё ещё просто секретарша. Меня тут быть не должно. Я должна быть со своим сыном. Вот что я за мать такая? - Ты клёвая мать. Какой ещё ребёнок сможет похвастаться тем, что его родители грабили Банк Испании?       Моника улыбнулась. Глубоко вдохнув, она медленно поднялась на ноги и потянула за собой мужчину, тот нехотя тоже поднялся.       Она чувствует, как с каждым шагом возвращает к себе уверенность, а Палермо её теряет. Она чувствует, как его ладонь становится ещё холоднее, чем есть, ей приходится его тянуть.       Рядом с Хельсинки сейчас сидел Богота. Когда они вошли, он подскочил к Мартину и схватил его за ворот. - Куда ты исчез?       Моника пытается встать между ними. - Ты был нужен ему! Он тебя звал, пока засыпал. А тебя не было рядом и никто не знал, где ты. Сбежал? Убил себя? Ужрался вином? Может, тебя снайпер подстрелил? Только и можешь, что языком трепать о том, как ты его любишь. Будь хоть раз мужиком, не нарушай обещаний.       Палермо не сопротивлялся, он смотрел мимо Боготы, на еле дышащего Хельсинки, будто все эти слова его никак не задели. - Не уходи от него хотя бы сейчас, - уже спокойнее сказал кузнец, - зови, если что.       Моника завалилась на диван и закрыла глаза. Она ничего не видела и не слышала какое-то время, быстро заснув. Ей снился Цинциннати, во сне она гуляла с ним по саду и рассказывала ему о том, как плавить золото на мелкие гранулы, как клеить пластыри на раны и как быть смелым. А он всё спрашивал, могут ли они пойти в кино. Этот вопрос был настолько внезапным и реалистичным, что она открыла глаза.       Но шевелиться не стала, чтобы не привлечь к себе внимание. Она видела, что Палермо сидел около Хельсинки, который пришёл в себя. - Какой фильм ты хотел бы посмотреть, здоровяк? - тихо спросил он. - Не знаю. Думал, ты лучше в этом разбираешься. Я просто хотел провести время с тобой.