Вишни

Это солнце на небе одно, а их всегда было двое. Окна в палате открыты, но на улице тоже жарко, и воздух везде стоит тяжелым горячим пластом. Выцветшие серые занавески качаются взад и вперед, приоткрывая то часть ствола, то длинную тонкую ветку. Та еле слышно что-то шептала, шевеля зелеными листьями, но практически всегда этот говор перебивали разговоры собиравшихся под деревом врачей и медицинских сестер. – Как он? – Без изменений. Вряд ли протянет до утра. – А что делать с той? Другой? – Попробуем. Может, и выкарабкается. Кажется, это была вишня. Какое-то время назад, когда на улице было прохладнее, в распахнутое окно без конца сыпались розовые лепестки. Они падали на свободные кровати, образуя на них тонкое светлое покрывало, а потом их стряхивали на пол, сметали, и бледные мятые горсти исчезали вместе с пылью в совках. Окно нельзя было закрывать: он бунтовал. Хрипел, клокотал скопившейся в горле от постоянного лежания мокротой, подгребал под себя одеяло для большей устойчивости и отмахивался свободной рукой от напуганных медсестер как от больших белых бабочек. – Господин Никайдо! Порой ему удавалось попасть по миске с едой, которую ему приносили, или по стальному лотку с перевязочными материалами. Эта маленькая победа отдавалась в груди учащенной молотьбой, грозившейся разнести в клочья все его разгоряченное тело, прилипшее к простыне. Складки на ней въедались в спину и словно бы медленно прорастали внутрь, в мясо, намертво прикипая к костям. – Никайдо! Который из них? Раньше их было двое. – Кохей! Звучит резче, грубее, устало. Он открывает глаза и видит перед собой давным-давно опостылевшее лицо врача. – Мы не сможем привести вас в порядок, если вы будете так себя вести. Медсестра за его спиной сметала с пола остатки тушеных овощей, а раньше и ближе к окну - опавшие нежно-розовые лепестки. Та вишня, что росла у них дома, всегда зацветала белым. И когда приходила весна, огромное дерево, посаженное еще их прапрадедом, “из голого шершавого исполина превращалось в благородного господина, надевшего свои лучшие одежды”. Это была единственная фраза из тех бесконечных красивых узлов, что вязали своим языком взрослые, которая осталась у него в памяти. Он был равнодушен к цветам и от гиганта, расправившего свои ветви над всем двором, ему были нужны только ягоды. Но плеваться косточками сквозь дырку между зубов придумал не он, а Юхей. Каждый раз, залезая на какое-нибудь дерево, Юхей находил удачное место в густой кроне, где его не было видно - и при этом сиял просвет между листьев, куда можно было с шипящим присвистом запустить в проходящего мокрый "снаряд". Кохей, у которого все зубы так и оставались во рту, не справился с чувством зависти и выдернул один из их, чтобы не отставать от брата. Наказание от родителей он стерпел с легкостью, а потом, карабкаясь по стволам, они вдвоем обстреливали всех проходящих мимо, хохоча дырявыми ртами. Впрочем, снайперами они так и не стали. Взгляд командующего остановился на них двоих и засиял от восторженного любопытства. – Вы близнецы? Пальцы мужчины занырнули в миску, наполненную вишней: кончик указательного зацепился за сдвоенный черенок, на концах которого висело по ягоде. Одна из них сразу же исчезла за его тонкими губами. – Да. – Надо же, какое интересное совпадение. Он улыбнулся, его зубы блестели, а между них – алый сок. Как он пачкал их руки и рты, когда ветки начинали гнуться под тяжестью плодов. Сладкие, сочные, вкусные – не чета той мелкой кислятине, которой была увешена горная вишня, всегда наливавшаяся первой. Тонкое деревце росло около реки на окраине деревни: быстрой, холодной и практически всегда безлюдной. За это они и любили ее и бесчисленное количество раз проводили вдвоем время рядом с ней в нагом продолжительном отдыхе. Берег был высокий и крутой: другие дети часто скатывались с него в воду, но они вдвоем после того, как наедались вишен, ложились на мелкий серый песок, зарываясь в него всеми пальцами, и, практически стоя, бесстыже грелись под солнцем. Иногда Кохей приоткрывал один глаз, смотрел на то, как медленно надувается белый живот его брата, и старался выровнять дыхание таким образом, чтобы они двигались в такт. В этом было что-то завораживающее, слегка волнующее и влекущее к себе – в том, что скрывается под раздутой светлой кожей. Однажды она легко сдвинулась под подошвой сапога, под ней что-то чавкнуло, хлюпнуло, и в нос резко ударил запах гнили. Тайна раскрылась пёстрым блестящим месивом раздутых кишечных петель вперемешку с теми, что уже начали распадаться. Серое мясо, пропитанное бурой кровью, съезжало с костей, стоило его задеть, и окончательно сползти с раскинутых повсюду тел ему не давали лишь гимнастерки, различить принадлежность которых было нельзя из-за толстого слоя грязи. Они шли и ползли по этим телам, замотав лица, чтобы запах не так прорывался во внутрь. В бесчисленных следах от сапог на земле стояла вонючая вода, не испарявшаяся даже в дни страшной жары: когда фляги становились пусты, самые отчаянные лакали её как собаки. И потом протяжно выли от боли с залитыми кровью лицами и выбитыми зубами, в мокрых от собственной мочи штанах, больше не смея жаловаться. – Научим сопляка терпению, Кохей? – С удовольствием, Юхей. Раз – удар, два – шаг в строю. Раз – нежно-розовая кость, остающаяся в сжатой ладони, два – единый возглас сотни человек. Раз – вишневый брызг из носа мальчишки, так и не научившемуся тому, что значит быть солдатом, два – приказ командира, и армия начинает атаку. Они всегда в первых рядах, Кохей – справа, а Юхей – слева. Близнецы не должны быть вместе – иначе случится беда; их появление и так не к добру. Лейтенант Цуруми съедает вторую вишню, и когда он смеется над суевериями, о которых они рассказывают ему, его смех становится красным. Но все же он соблюдает эти старинные правила: и его дивизион практически становится бессмертным. Читать мысли друг друга они, пожалуй, не умели. Зато Кохей всегда знал, где находится Юхей – и наоборот: потому что ходили вместе. Разделяться начали уже позже, когда Кохей, как старший, пошел на учебу, а Юхея решили попридержать – но тот нередко сбегал из дому и подолгу сидел под окнами школы, ожидая, когда выглянет брат. И несмотря на ругань отца, обедали они там же, вместе, сидя под вишневыми деревьями и то и дело перекладывая друг другу самые вкусные кусочки овощей. Порой они сталкивались палочками, и тогда, тихо хихикая, братья легонько стукались лбами. Пожалуй, это была одна из их самых старых традиций. А самая новая появилась на войне – рассказывать после наступлений, у кого сколько русских на счету. Кохей благородно уступал младшему право высказаться первым, и почему-то каждый раз получалось, что Юхей расправился с меньшим числом, чем брат. Приходилось снова показывать достоинство и порой немного занижать число своих убитых: чтобы выходило поровну или меньше. В любом случае они оба оставались довольны. Шторы качаются на окне: с улицы наконец подул ветер, и Никайдо подставляет под его теплое дыхание то одну, то другую щеку. Он практически не приносит облегчения, но это лучше, чем ничего. В горле пересохло, и губы от жажды покрылись противной коркой: Никайдо тянется за стаканом, который поставили дальше, чем тот стоял обычно. Может, новая медсестра, может, месть, а, может, случайность. Движение выходит слишком резким, по телу прокатывается ледяная волна, и серая палата на несколько секунд пропадает из глаз Никайдо. От вопля дрожит стальная глотка, выкованная из военных песен, команд и криков, брошенных в атаке. Насухо выжатый из легких, процеженный через высушенный рот, громкий, надрывный и страшный, отдавшийся в каждом ребре. Его нельзя было сдержать в себе, как нельзя было удержать ту боль, что перекрутила и сдавила обрубок, когда-то бывший правой ногой. Каждый нерв был вырван из тела, разорван и скомкан с другими на середине бедра – по ночам он тянулся вдаль, расползался десятками муравьев, кусавших и бегавших по фантомной стопе. Облегчение приходит на кончике иглы, вместе с несколькими парами рук, вжавших его в постель. От лекарства с красивым европейским названием медленнее бьется сердце, выступает пот, и боль тает как кусочек льда, зажатый в чьей-то ладони. Никайдо раскутывают, обтирают, над ним говорят доктора. Бледный и улыбающийся, он неподвижно смотрит перед собой, почти не моргая, и его зрачки расползаются в огромные черные дыры. Укол позволяет повернуться на бок и прижать к груди колено и забинтованную культю: так лежат собаки или дети, когда они находятся в утробе своей матери. Вместо белых лепестков с неба сыпался снег. Точно так же он лежал в ногах лейтенанта Цуруми несколько месяцев назад: задолго до этой стычки, превратившей его в инвалида. В тот день, когда убили его брата. Никайдо Кохей засыпает под шепот вишни за больничным окном.