please hold in your cry

      Куроо чувствовал это каждой клеточкой своего тела. В такие моменты хотелось кричать — отчаянно и громко. Навзрыд. Чтобы остановить время, чтобы разорвать реальность, чтобы успеть. Чтобы быть услышанным. Он начал чувствовать это не так давно, но будто целую вечность назад. Канувшая в сердце пустота наполнялась чем-то холодным и вязким. Это ощущение начало преследовать его незримой тенью, проскальзывать в каждый уголок его размеренной жизни, в которой всегда, каждую секунду, он понимал — что он не один. Что он не один, кто страдает. Что страдает вовсе не он. Отяжеляющее одиночество, хватающее за горло по ночам цепкими когтями — не его. Горячие капли, обжигающие кожу и бесконтрольно стекающие по лицу — тоже не его. Весь этот ворох эмоций, зарытая в глубине боль, разрывающая органы изнутри ядовитыми спицами — всё это принадлежит Ей. Ей — той самой недостающей частице его души, осколку его существования, затерявшимся среди звёзд и вселенской пустоты. Она — тяжестью у него в сердце, размытой фигурой в непрожитых им воспоминаниях, в его мечтах о другой жизни, где те самые — эти высокие чувства — дарят крылья, сужают километры между мирами до масштабов частицы, мелкого атома или хотя бы, до расстояния вытянутой руки. Это его дар и его проклятье — одностороннее ощущение присутствия. Одностороннее понимание Её чувств, переживание эмоций на уровне, который не объяснит ни одна наука. Связь с его родственной душой, с той самой из его снов, не должна была быть настолько болезненной. Не должна была быть настолько мучительной. Но Вселенная выбрала самый жестокий и самый изощренный способ рассказать Куроо о любви. О той любви, которая делала бессильным, оседала пеленой боли на глазах в самые неподходящие для этого моменты. Куроо — всякий раз, когда Ей было грустно, больно, одиноко — переживал всё тоже самое. Скрипя зубами, захлебываясь отчаянием, зарываясь лицом в подушку. Он сжимал кулаки, злился, разрушал редкий для него порядок в своей комнате, смахивал с полок некогда любимые книги, заглушая в себе отчаянный крик. Заглушая в себе гнев. Гнев на самого себя. Закрывая глаза, он видел Её силуэт. Сжавшийся, дрожащий в углу темной комнаты. Затыкая уши он слышал Её шёпот, реже — Её крики. И каждую ночь — Её тихие всхлипы, тяжкими усилиями скрытые от всех и вся, но не от него. — Прости…— тежелые вдохи сушат горло, Куроо дрожащими пальцами смахивает слёзы с лица и тут же зарывается ладонями в взмокшие от испарины волосы, — Прости, — зубы до боли сжимаются, на кончиках губ застывают соленые капли, — мне жаль…мне очень жаль, что я не могу быть рядом. Куроо давится чужой болью и задыхается в чужих страданиях, что едким дымом наполняют внутренности. Он ненавидит это чувство, ненавидит своё бессилие. Но однажды, когда на утро он просыпается с приторной лёгкостью в груди, словно стискивающие его запястья нити в миг оборвались, оставляя за собой лишь наскоро заживающие ранки, обжигающие слёзы сами скапливаются в уголках раскрасневшихся глаз, уставившихся в противно белый потолок. На этот раз, Куроо понимает, что это его слёзы. Только его боль. Куроо понимает, что не успел. Что израненное сердце, ещё вчера вторящее в ритм его собственного — сегодня разбилось навсегда.