The Morning After Nationals

Солнце, горячее и яркое, будит Кагеяму назойливыми лучами, заставляя сморщить нос и сильнее зажмуриться. Он не хочет просыпаться. Не хочет оставлять прошлую ночь позади — как-никак, она была лучшей в его жизни. Победа на национальных — это, конечно, хорошо. «Идеально» — сказали бы другие, и были бы определённо правы: на третьем году обучения им наконец удалось вырвать заслуженную победу. Это восхитительно. Но лучшая часть вчерашнего дня — невероятно, но оказалось, что существует что-то ценнее победы на соревнованиях, — произошла позже. Вечером. Вечером Хината остался у него. Вечером Хината забрался под одеяло, навалился сверху, целовал и шептал, что вот он, их момент — он навсегда, и они двое — они тоже навсегда. Вечером Кагеяма впервые узнал, каково это — быть внутри Хинаты. Каково это — наконец быть вместе, наконец знать, что Хината хочет его… И да, это и правда куда лучше, чем победа в волейбольном матче. Но следующий день не терпит. И лучшее в громком «навсегда» — это то, что оно никогда не заканчивается, и поэтому, с лёгкой неохотой, Кагеяма открывает глаза, морщится от яркого света, осматривается. Первая мысль, что приходит в голову: он всё ещё в своей комнате, и это, конечно, нормально, но всё кажется немного… другим? Будто он проснулся в незнакомом месте, но вот его письменный стол, гантели и режим тренировок висит на стене там, где должен — это определённо его комната. Но почему тогда всё так непривычно? Он лежит на краю кровати, и это странно. Он засыпал у стены. Кагеяма вытягивается в полный рост — пальцы ног не трутся о деревянное изножье, чего не случалось примерно с середины второго года обучения. Он сонно трёт глаза, чешет живот и переводит взгляд вниз, вздрагивая от удивления. На нём бельё Хинаты. «Что за чёрт?» — думает он. На бедре покоится чужая рука — должно быть, ночью Хината перевалился через него и подполз сзади, что, конечно, странновато, но вполне возможно. Кагеяма медленно поворачивается, планируя наконец разбудить Хинату и осыпать его вопросами из серии «почему я в твоём белье?» и «а не моя ли сегодня очередь обнимать сзади, тупица?!». Повернувшись, он замирает: спящий парень, в чьих объятьях он провёл ночь, вовсе не Хината. Это… он сам. Кагеяма смотрит на… собственное умиротворённое лицо. Кагеяма вскрикивает, а после холодеет от ужаса: голос, вырвавшийся из глотки, не принадлежит ему. Но он узнал бы его при любых обстоятельствах. Голос, которым он будит доппельгангера, — сначала его ресницы мелко трепещут, потом глаза распахиваются, рот открывается, выплёвывая хриплый ото сна крик, — принадлежит Хинате.

***

Каким-то удивительным образом они ухитряются добраться до школы без происшествий. Мозг Кагеямы не создан для таких нагрузок, и ему кажется, будто он шагает по дну океана, раздавленный тяжестью непосильного недоумения. — Мы уверены, что это не сон? Это странно. Это всё так странно. Это так, так, так… — Кагеяма! Кагеяма подпрыгивает. Поворачивается к самому себе… нет, к Хинате. Он смотрит на Хинату, как на себя самого, потому что это звучит невероятно, но… Хината в его теле. А он — в теле Хинаты. — Что? — шипит Кагеяма, продолжая сдерживать порыв прочистить глотку — из-за непривычной звонкости он чувствует себя пищащей детской игрушкой. — Это не сон? — с толикой паники повторяет вопрос Хината. Кагеяма пялится на своё собственное лицо, сменяющее несколько всё более и более тревожных выражений, и обычно… Обычно оно так не делает. — Это не может быть сном. Я ущипнул тебя уже около двенадцати раз. — Что мы будем делать?! — вопит Хината, комично повышая обычно спокойный голос Кагеямы. — Почему ты расстроен? — А почему я не должен быть расстроен? — Ты — это я! — говорит Кагеяма одновременно с Хинатой, вскрикивающим: «Я — это ты!» Они смотрят друг на друга, а потом произносят вновь в унисон: «И что это вообще значит?!». — Что не так с тем, чтобы быть мной? — цедит Кагеяма. — Я высокий! — Я не умею постоянно хмуриться! Хината тыкает его в грудь, и Кагеяма смотрит на него в ответ снизу вверх. И, честно, это ужасно. Единственный человек, на которого он привык смотреть снизу — Цукишима, и только это уже навевает неприятные воспоминания. Хинате всегда приходится так заламывать шею? Отстой. — Прекрати делать такое выражение моим лицом! — Не делаю я никакие выражения! — кричит Кагеяма, а затем злобно шикает на Хинату: две девушки из их класса проходят мимо, пялясь. — И не хмурюсь я постоянно. — Ты хмуришься даже сейчас, — поддевает Хината. — Ну, очевидно! — Ладно, послушай, — произносит Хината, размахивая руками во все стороны — Кагеяма никогда не позволял себе такого, и он уже собирается сообщить об этом, как Хината продолжает: — Ш-ш-ш! Тихо, окей. Через две минуты мы окажемся в зале. Нужно убедиться, что никто не узнает о произошедшем. — Никто и не сможет узнать! — фыркает Кагеяма. — И это ещё хуже! Они будут думать, что я лажаю в волейболе — и именно это обо мне запомнят после выпуска! — Слушай, во-первых, это грубо, — дуется Хината. — Я не «лажаю». Во-вторых, никто не будет обвинять тебя в плохой игре… потому что… потому что я не лажаю! Кагеяма прячет лицо в ладонях, глубоко вздыхая. — Давай просто уже зайдём в зал и разделаемся с этим: скажем, что оба плохо спали прошлой ночью… или типа того. — Мы не можем сказать такое! — шёпотом кричит Хината. — А что, если они узнают, что мы… мы сделали это?! — Знаешь, в мире существует ещё как минимум десяток вещей, которыми мы могли заниматься… стой, — Кагеяма пытается схватить Хинату за плечи и промахивается, не привыкший к таким коротким рукам. — А что, если это и есть причина?! — Какая причина? — спрашивает Хината, недоуменно сводя брови к переносице. «Ну, очень похоже на меня», — на секунду задумывается Кагеяма, но, отбросив посторонние мысли, выпаливает: — А что, если мы поменялись телами из-за того, что потрахались?! — Кагеяма! Не произноси вульгарщину моим ртом! — морщится Хината, но затем его лицо светлеет. — Ох! Подожди-ка, а вдруг… — Нам нужно просто опять потрахаться… — Каге… КАГЕЯМА… —… и тогда мы сможем вернуться обратно в свои тела?! — Да! — Нам стоит пропустить тренировку… — начинает Кагеяма, но его перебивают. — Сэмпай! — Они поворачиваются, чтобы увидеть взбудораженного первогодку, высунувшегося из-за спортзала. Он машет рукой, а затем заглядывает внутрь зала, обращаясь к товарищам: — Ребята, Кагеяма-сэмпай и Хината-сэмпай пришли! Даже с такого расстояния они слышат восторженные возгласы. Тяжело вздохнув, они обмениваются мрачными взглядами.

***

Тренировка превращается в катастрофу. К счастью, учитывая, что это утро после победы на национальных, на игру команды в целом их путаница не влияет: кроме того, что Кагеяма, вынужденный наблюдать за четвёртой бесплодной попыткой Хинаты нормально подать мяч, практически выдаёт их обоих с головой. — Кагеяма-сан, вы хорошо себя чувствуете? — спрашивает один из сокомандников. Сначала Хината не отвечает, пялясь куда-то в стену, а после, вздрогнув, резко разворачивается: — Д-да! — выпаливает слишком жизнерадостно, но быстро поправляет себя, сердито хмурясь: — Я имел в виду… да. Очевидно. — Эй! — кричит Кагеяма. — Относись к тренировке серьёзнее, тупица! Долгое мгновение команда пялится на него, а после — взрывается смехом. — Идеально, Хината-сэмпай! — Один в один! Запоздало Кагеяма понимает: они имеют в виду, что он прозвучал очень похоже на себя… настоящего. Поверх макушек обескураживающе высоких товарищей он замечает, как Хината растягивает губы. Улыбается. Смех резко замолкает. — Вау, — решается один из первогодок, — вы даже так… умеете… Кагеяма, вздохнув, опускает голову. — Давайте просто… вернёмся к игре, хорошо? По ходу тренировочного матча он с удивлением обнаруживает, что нахождение в теле Хинаты похоже на управление спортивным автомобилем: двигатель неустанно работает, поднимая-опуская поршни, и стоит только нажать на педаль… В первую его попытку забить Кагеяма почти сталкивается с сеткой. А в первый раз, когда он решается прыгнуть… — Шоё, ты в порядке?! Кагеяма лежит на полу, пялясь в потолок зала и судорожно глотая воздух. Он три года подряд наблюдал за Хинатой, он изучил эти прыжки вдоль и поперёк, но когда прыгает сам — понимает: действительно похоже на полёт. Уже только это открытие шокирует его настолько, что он оказывается совершенно не готовым к приземлению (которое наступает значительно позднее привычного). Перед глазами появляется ладонь, и Кагеяма моргает. — Неплохой прыжок, — произносит Хината, и в его голосе чувствуется одновременно и удивление, и едва скрываемое раздражение. — Но ты определённо можешь выше. Ох. Понеслась. — Возможно, — признаёт Кагеяма. — А ты, вероятно, можешь не лажать каждый раз, когда пытаешься дать пас. Ухмылка Хинаты выходит почти такой же страшной, как обычно получается у Кагеямы. Тренировка не перестаёт быть катастрофой, но хотя бы становится веселее. А после…

***

— Мы закроем зал, — объявляет Хината, не вызывая никаких подозрений, — Кагеяма закрывает зал после каждой тренировки с самого начала учебного года. И через совсем короткий промежуток времени они остаются наедине. — Зачем ты вызвался закрывать? — спрашивает Кагеяма. — Нам нужно побыстрее выбраться отсюда и попытаться… Хината усмехается, копается в сумке и машет выловленным пластиковым флакончиком перед его носом. Кагеяма недоуменно смотрит на Хинату. — Ты притащил с собой смазку? Зачем? — Никогда не угадаешь, когда она пригодится! — нараспев протягивает Хината. Кагеяме приходится привстать на носочки, чтобы схватиться ладонью за собственную макушку — Хината пищит, как и обычно (насколько можно считать это «обычным», учитывая куда более низкий голос Кагеямы). — И зачем она пригодилась бы нам сегодня? — Но она ведь пригодится нам сегодня! — Мы поняли это только после того, как вышли из дома! — Ладно-ладно, — фыркает Хината, и Кагеяма отпускает его волосы, позволяя выпрямиться. — Думаю, мне было… любопытно, — он вздрагивает, замечая выражение лица Кагеямы. — И теперь она нам в любом случае нужна, так что ты не можешь злиться на меня… Кагеяма отмахивается, задумчиво стуча пальцем по подбородку. Он не собирается признаваться, но, возможно, глубоко внутри ему тоже было… интересно, однако… — Как мы собираемся сделать это? — Хах? — тянет Хината. — Что нам нужно сделать, чтобы поменять всё обратно? — объясняет Кагеяма. — Прошлой ночью я был в тебе, но сейчас я… и так уже в тебе… Он спокойно наблюдает, как его собственное лицо стремительно краснеет, однако Хината храбро кивает, отвечая: — Думаю, пока я в твоём теле, сверху нужно быть мне! Сначала Кагеяма согласно кивает, но затем, вздрогнув, вскидывается: — Подожди… что? Это почему ещё? — Так мы сразу предусматриваем оба варианта! — объясняет Хината. — Если мы должны сделать всё так же, как и вчера, то так мы и сделаем, но если нужно, чтобы сверху был я… — Что бы мы не сделали — в любом случае отработаем оба варианта! — шипит Кагеяма. — И ты никогда не был сверху раньше. — Ты сам-то всего раз, — подчёркивает Хината. — Отлично! — произносит Кагеяма. — В любом случае, твоя же задница! Хината на секунду замолкает, раздумывая. — Ухм… — Не-а, слишком поздно идти на попятную. Давай сюда смазку. Несколько минут спустя Кагеяма мысленно решает: всё происходящее слишком странно. В конце концов, они останавливаются на том, что подготовкой занимается Хината, потому что «Это моё тело, и я знаю, как оно работает» — аргумент, конечно, обоснованный, но одновременно это означает, что Кагеяме приходится наблюдать за собственным лицом, принимающим всё более и более тревожные выражения, пока Хината скользит пальцами где-то внутри его… их задницы. Кагеяма накрывает лицо рукой. — Что? — сразу же спрашивает Хината. — А ты как думаешь? — рявкают ему в ответ. — Я не хочу смотреть на себя, пока мы делаем это. — Ухм… стой, что? — недоумевает Хината. — Я запутался! Я не знаю! — Окей, ну… — протягивает Хината. — Как ты чувствуешь себя? В целом? — Не знаю, — выдыхает Кагеяма. — Мокро? — он дёргает задницей, и палец внутри смещается. Это не было бы плохо, но… ладно. — Хм, верно, — соглашается Хината. — Окей, возможно, тебе стоит просто не смотреть на меня. Кагеяма и до этого-то не смотрел, а теперь — и подавно. Через мгновение Хината вновь заводит разговор — возможно, потому что слишком неловко растягивать пальцами кого-то, кто выглядит в точности как ты сам, да ещё и в полной тишине. — Хах… п-прошлой ночью… Кагеяма судорожно втягивает воздух, когда палец внутри поворачивается — это всё ещё напрягает, но и чуть-чуть… хорошо. — Д-да? — Н-ну, — взволнованно бормочет Хината, — просто… мне действительно понравилось. Ну то, что мы сделали. Даже подготовка. И я только что подумал… я был бы счастлив быть с тобой. Думаю. Кагеяма краснеет. — Ох… Я тоже… мне тоже. Он ахает — Хината разводит пальцы на манер ножниц, и Кагеяма не может отделаться от мысли, что они чувствуются очень длинными. Может, это просто потому, что он так и не привык к «новому» телу? Свободная ладонь Хинаты лежит на его бедре, расставив пальцы, и они покрывают так много покрасневшей кожи, потому что Хината… его тело… маленькое. Интересно, он думает об этом, когда Кагеяма трогает его? Кагеяма закусывает губу и стонет, выгибая спину. — А как сейчас? — выдыхает Хината, и даже в нетерпеливом порыве чужого глубокого голоса Кагеяма всё ещё слышит его настоящие нотки. — Б-блять, — единственное, что он выдавливает из себя, но Хината не выглядит разочарованным. Они вместе приходят к выводу, что лучше (и менее неловко) будет, если Кагеяма встанет на четвереньки, а Хината пристроится сзади. Так хотя бы никому не придётся смотреть на собственное лицо, и, когда Хината медленно и осторожно толкается внутрь, Кагеяма приходит к выводу, что это действительно одно из самых удачных их решений за этот день. «Это не моя задница, — успокаивает себя Кагеяма. — Это не моя задница, это не моя задница…» К сожалению, эту мысль быстро перебивает навязчивая мантра: «Но это мой член… это мой член, это мой член…». — Думаю, я полностью вошёл, — выдыхает Хината. — Ох, вау, это так туго… ты ч-чувствовал это вч… — Наверное, — выстанывает Кагеяма. — Хината, двигайся… — Х-хорошо. Хината отводит бёдра назад, практически полностью выскальзывая, но потом вновь толкается вперёд, и Кагеяма протяжно выдыхает. Так… так болезненно хорошо, особенно учитывая, что ему не нужно смотреть себе в лицо, нужно только чувствовать, как Хината двигается внутри точно так же, как он сам двигался внутри прошлой ночью. Кагеяма стонет. Хината крепче стискивает его бёдра, обхватывает ладонью член, быстро дрочит. — Т-тебе приятно, правда? — отчаянно спрашивает он. — Это было… так, так приятно вчера… я мечтал о тебе так долго… — Я тоже, — выдыхает Кагеяма единственное, на что сейчас способен. — Я… да… Оргазм тоже приобретает иной оттенок: в собственном теле кульминация медленная, ленивая, она прокатывается по телу от пальцев ног и рук к лицу, заставляет его трястись сильнее и сильнее, пока не опадает, оставляя его вялым и довольным. В теле Хинаты оргазм словно всплеск, будто взрыв — под веками, в глубине живота, в яйцах. Кагеяма кричит. Пачкает спермой куртку, постеленную под ними. Хината кончает внутрь, и, должно быть, это тоже невыносимо странно, но Кагеяма не может перестать думать об ощущениях, возникающих, когда тот вжимается в него, содрогаясь. Хината хотел его вчера вечером. Ему понравилось вчера. Вечером. Выскользнув из него, Хината обхватывает рукой талию Кагеямы, прежде чем тот двигается, и утыкается лицом во влажную кожу. — Хината? — Прости, — голос Хинаты странно приглушён. — Мне просто понравилось… я просто хочу быть с тобой. Даже несмотря на выпуск… даже сейчас, когда… Кагеяма кивает и кладёт свои руки поверх ладоней Хинаты. — Тупица, — произносит он. — А что, как ты думаешь, подразумевается под «навсегда»? Хината фыркает. Смеётся. — Пока не знаю. Но определённо хочу выяснить.

***

Кагеяма просыпается, гулко втягивая ртом воздух, и резко садится в кровати. Судя по часам, стоящим на прикроватной тумбочке, сейчас только три часа ночи. Хината, спящий рядом, начинает ворочаться. — М-м-м? — сонно протягивает он. — Что такое? Кагеяма осматривает неосвещенную спальню их квартиры, в которой они живут уже целых семь лет. Переводит взгляд обратно на Хинату, который, всё ещё наполовину сонный, щурится. — Я… — выдыхает Кагеяма. — Мне снилось, как мы выиграли национальные. Опять. — Ох, — мурлычет Хината, придвигаясь к нему ближе. — Это хороший сон. — Да, — соглашается Кагеяма, устраиваясь рядом с мужем. — Прости, что разбудил. — Всё нормально, — говорит тот, зевая. — Ночки, Тоби, люблю тебя. Кагеяма обнимает его за талию. — Я тебя тоже, Шо. Он медленно засыпает, и ему кажется, во сне было что-то ещё — что-то куда большее, чем давно прошедшие соревнования, но… победа на национальных — это, конечно же, самое главное.