амбивалентность

      Денжди смотрит на нее так, как смотрят на неосязаемое Божество, всевышнюю силу, образ нетронутой Богини, невинный цветок, окутанный вуалью тайны и некой печали, гудящим роем тревоги отдающейся внизу живота. Он был готов поклясться собственным телом, духом и мыслями — не самыми правильными, немного вульгарными для его возраста, засыпанными грязью пошлости — что Макима самый идеальный человек в этом прогнившем мире. У него совершенно не было причин сомневаться в верности своих суждениях. Точно так же, как не было причин ей не доверять. Люди склонны верить тем, кого не знают — это простая истина. А для Денжди Макима была не просто незнакомкой, она была ангелом во плоти — нежная, красивая, притягательна. И все линии ее непозволительно красивого тела манили цепями, пленили. Развращали нетронутую душу юноши, заполняли мысли, легкие и вены грехом, вкусом напоминающий вязкость вина из забродивших ягод запретного дерева.       Денжди был готов распять себя на алтаре ради нее, каждую кость собственными руками вырвать из тела, до блеска начистить хлоркой и вымыть в кислоте. Чтобы порок свой, выжженный на изнанке молодого тела, смыть отравой химикатов. Чтобы она не смогла уловить этот тонкий — кого он обманывает? невероятно резкий! — запах похоти и желания. У него давно сложилось впечатление, что так пахнет кровь. Однако слова Пауэр, сказанные во время очередного собрания, на которое их — демонов, монстров, нелюдей — так и не удосужились впустить, заставили его сомневаться в реальности происходящего. Они покорно ждали в коридоре, как псы, когда «хозяева» соизволят обратить на них внимание. Денжди всегда поражался реакции Пауэр на Макиму — это было далеко не восхищение, с которым смотрели на девушку почти все знакомые Денжди, да и простые зеваки. Это было что-то на грани ужаса и страха, что-то темное, пугающее, подкрадывающееся со спины черной тенью. Он физически ощущал этот холод, скользящий из одного угла комнаты в другой, видел эти окутанные кромешной тьмой глаза и считал, что это — его воображение. Не может же такая недосягаемая — подобная самой Богине, самому свету, самой вселенной — Макима поселить в своей груди что-то настолько мерзкое. — От нее пахнет кровью, — В очередной раз бросает Пауэр, как-то странно ежится, наблюдая за скользящей в сторону выхода из кабинета девушкой, и пытается сжаться до размеров атома, чтобы лишний раз не мозолить глаза Макимы своим «неправильным» видом. Денжди оставляет ее слова без комментария, а сам на кончике языка крутит солоноватый вопрос, отдающий горечью.        Это кажется ему странным — кожа Макимы на ощупь гладкая, мягкая-мягкая, словно только что распустившаяся сирень. И пахнет так же — сладко, приятно, ласкает изнутри его органы будто легкими касаниями перьев. Как у ангела — только нимба не хватает. Макиме бы он пошел — закончил бы образ этого невинного создания, запечатывающего в себе самые сокровенные мечты бедного парня. Самые красивые бабочки живут всего несколько дней.       Так почему Макима бессмертна?       На очередном задании Денжди не спускает с нее глаз. Она кажется ему идеальной во всем. И в касаниях едва заметных, и в холодных взглядах в сторону, как бы невзначай скользящих по нему, и в гипнотизирующих речах. У нее и волосы на свету блестят как-то необычно, неестественно, словно лучи задерживаются специально в тусклых локонах. И кровь в уголках губ кажется притягательной. Будто бы там она и должна быть, будто бы там ей самое место. До Денджи не сразу доходит, что красные капли, скользящие по изящным фалангам совсем не к месту — он так не считает. Он свято верит, что это — иллюзия, чтобы как-то его отпугнуть. Это чьи-то злые шутки. И скребущиеся сквозь черепную коробку мушки слишком податливо отступают, будто им отдали приказ — хватит.       Остановись.       Денжди просыпается в своей комнате — Пауэр совсем не известно чувство такта. Девушка бесцеремонно падает на кровать своего друга, жмется к нему всем телом и что-то неразборчиво шепчет. Опять. Он чувствует себя недо-героем, который обязан влезать в чужие проблемы, чтобы разобраться с ними. Спасти людей невинных, оградить от опасностей. Только Денжди — не герой. Он обычный подросток, желания которого практически не разнятся с желаниями его одногодок. Денжди — грязный, насквозь прогнивший, отдающий на губах кислотой рябины и пропавшего молока. От него всегда пахнет землей и кровью. И ему кажется это противным — даже мысли у него такие. Вязкие, черные, гадкие. Его самого тошнит, выворачивает наизнанку, показывая всем вокруг самые потайные уголки сознания, всю гниль. А Пауэр продолжает прижиматься, касается ребрами, и даже сквозь ткань ее футболки Денжди чувствует биение сердца девушки. Грудь у нее мягкая — совсем девичья. И юноша все силы прикладывает, чтобы не повернуться в сторону скользнувшей вниз лямки. Потому что так — нельзя. Это неправильно.       А разве само его существование «правильно»?       Первая любовь в воображении Денжди окутана цветами, лианами, усыпана звездами и осколками сотен солнц. Именно поэтому, возможно, он считает себя недостойным. Будто бы слишком грязным для этого чувства — каждый раз он запирается в ванной на несколько часов с единственным желанием. Оттереться от этой грязи. Соскрести ее ножом, наждачкой с кожи, чтобы до крови, до вросших в вену гадких сорняков. А Макима другая — отражение луны в озере ледяной воды, блеск солнечных лучей в каплях росы, облака, скользящие по небу. Она неловко касается его плеча, чуть сжимает, оставляя послевкусие самой сладкой вишни, и Денжди поднимает голову. — Ты спал? Выглядишь уставшим, — И у него все во рту пересыхает от такого тона. Приторного, легкого, ласкающего слух и тело. Он прикрывает глаза, представляя, как подставляет лицо весеннему ветру. Как цветочный запах проникает в легкие, оставляя пыльцу на губах. Он думает — верит, идиот — что касания Макимы несут за собой весну.       Денжди делает глубокий вдох. — Спал. Просто очень плохо, — Кривая усмешка скользит по неровным зубам. — Не знаю с чем это связано. Постоянно чувствую что-то непонятное внизу живота, — Макима немного отстраняется, будто слова Денжд могут достигнуть ее ударами по лицу, и как-то странно усмехается. — Может, ты влюбился?       И Денжди ей верит.       Потому что не верить Макиме невозможно. Невозможно контролировать это странное чувство. Будто что-то мягкое щекочет изнутри, будто разрывает на этому все его тела. Как после превращения в того самого монстра, от которого Денжди никак не может убежать. И кровь бурлит так сильно, что хочется кричать. Он и эту ночь не спит — прижимает к себе колени, терпит и терпит. До крови прикусывает губу и ждет утра. Потому что утром он опять увидит Макиму.       Светлую, окутанную первым декабрьским снегом, светом звезд, ромашками и лилиями. Он даже псом согласен стать для нее — самым верным. Единственным, среди таких же верных шавок. За один только взгляд Макимы Денжди готов убить самого себя.       Только вот ему шестнадцать, и чувство тревоги очень легко перепутать с влюбленностью.*