~
15 ноября 2021 г., 21:36
Антон стоит на входе в кабинет математики и нетерпеливо постукивает по полу кроссовком. Ученики выходить не торопятся, облепили стол Арсения Сергеевича и пристают к нему со всякими вопросами, наверняка совершенно дурацкими. Как будто не понимают, что все их контрольные, домашки и непонятки подождут, тут Шастун пришел, а у него двойной приоритет: серьезность дела и факт того, что Арсений Сергеевич — его классный руководитель.
Вообще-то, еще год назад Антон скептически фыркал и кривился, когда узнал, что их передали на руководство какому-то новому преподу. Такие обычно не берутся за старшеклассников, они после своих институтов нежные больно, им бы покладистых мелких, а не проблемный десятый, который школу чудом до сих пор не разнес. Но очень старается, не переживайте.
Новый классный оказался не таким уж и нежным, как все думали. Девки, конечно, потекли сразу, как только этот красавчик улыбнулся им на первом уроке, но пацанов так легко не сломить. Антон был непоколебимо уверен, что с мужчиной у них будет крепкая взаимная ненависть, основанная в корне своем на том, что математика Шастуну не давалась совсем. И ко всем причастным к этой пытке, придуманной греками, он заранее был настроен негативно.
Арсений Сергеевич его негатив растер между пальцами, когда после первой же контрольной, закономерно написанной Антоном на двойку, не стал ругаться, а пригласил ученика в свой кабинет и долго-долго беседовал с ним. Казалось бы, что можно ожидать от такой беседы — снисходительного тона в лучшем случае, но скорее — настойчивых упреков и предложений заниматься чаще, стараться лучше и спать с учебником под подушкой.
Арсений оказался не таким. Они, кажется, вообще не касались темы учебы. Говорили обо всяких мелочах, о том, какие сны снятся Антону, какие проблемы его волнуют, где он купил свои красивые браслеты и не сильно ли он устает от нагрузки, которая снова свалилась на него, стоило только сдать экзамены в девятом. Шастун тогда подумал, что где-то у учителя припрятан коньяк, который он посасывает между занятиями, и поэтому он такой спокойный и слегка чудаковатый. Но разговаривать ему понравилось. С ним обычно о таком не разговаривали.
Через несколько недель класс незаметно скучковался вокруг своего нового руководителя. Арсений разрешал называть себя без отчества, хоть и на вы, никогда не запрещал своим ученикам приходить в кабинет, если находилось окно или на перемене нужно было спокойное место, угощал чаем и не зверствовал с нагрузкой. В телеграме появилось два новых чата, в одном из которых учителю пели дифирамбы, а во втором он сам кидал ссылки на всякое интересное. По-стариковски интересное, конечно, думал про себя Антон, пролистывая очередное объявление о бесплатной выставке или концерте, но не жаловался. Пару раз даже все вместе сходили, и он не грустил о потраченном времени.
В общем, Арсений стал хорошим другом для своих подопечных, которых ласково называл воронятами — за ним самим еще с института закрепилась кличка Ворон, и, как только школьники об этом узнали, чат был мгновенно переименован в гнездо. Долго ждали, как же мужчина оправдает свое прозвище: будет ли вышагивать по коридорам в черной мантии по заветам профессора зельеварения, завесит кабинет готическими аксессуарами или запостит где-нибудь фотографии с птицей. Но ничего подобного не случилось, и кроме как в характерной запасливости — в столе у Попова постоянно находились лекарства, сладости и канцелярия — прозвище себя не проявляло. Воронята поутихли.
В какой момент Антон втянулся совсем и перестал чувствовать к классному остатки неприязни, он и сам не уловил. Просто в очередной плохой день вдруг зашел к математику после уроков, сел перед ним и высказал все о своих проблемах, о том, как тяжело готовиться к экзаменам, как плохо они выступили на последних школьных соревнованиях по футболу, как он замучился выбирать подарок Ирке, с которой недавно согласился встречаться. Ему нужен был слушатель, который не осудит, и Арсений Сергеевич тогда показался лучшим кандидатом.
И он действительно молча выслушал и даже не подумал осудить. Посоветовал что-то по поводу подарка, обещал скинуть какие-то секретные методы подготовки, которыми пользовался в студенчестве сам, накормил конфетами и не выгонял Антона из кабинета до самого вечера. Так и сидели, пока один проверял тетради, а второй подъедал леденцы и прислушивался к тому, как теплеет что-то в душе и отпускает потихоньку тревога.
Антон не соглашался с теориями о том, что Арсений скрывает от них образование психолога, вампирские чары обаяния или наркотики в конфетах, но согласился с тем, что математик — отличный мужик. Приятно было заиметь в знакомых такого вот человека, надежного, спокойного и опытного. Наверное, он действительно мог развести руками любую проблему, с которой к нему обратишься.
Очередной сеанс психотерапии и проблеморешательства почти срывается, потому что неопознанных учеников мотивирует уйти из кабинета Арсения Сергеевича только звонок. Который Антон игнорирует — в расписании у них в это время факультатив. Арсений за своим столом на секунду щурится, но потом кивает: Шастун не должен последовать за девятиклассниками и может проходить. Антон вздыхает, закрывает за собой дверь и устало волочится до первой парты, куда падает с невыразимым отчаянием. Предусмотрительный преподаватель достает из ящика миску леденцов и складывает ладони под подбородком.
— Арсений, почему эта жизнь — такое говно?
Вид у Шастуна прискорбный, а на глазах — блестящая поволока сдерживаемых слез, и только поэтому Попов сдерживается, чтобы не отчитать юношу за сквернословие, как всегда и делал. Вместо этого вздыхает и двигается чуть ближе, внимательным медленным взглядом изучает лицо ученика: тот чувствует и отворачивается, утерев нос рукавом.
— Ну, Антон, я на такой вопрос сразу не отвечу. Я все-таки не философ, а простой математик, мне бы цифры и теоремы, а не вопросы бытия, — он усмехается, а потом вздыхает. — А что тебя привело к таким мыслям?
— Да тут, тут случилось… Случилось… Арсений, можно я ругнусь?
Антон поднимает поблескивающие глаза и шмыгает еще раз. Арсений не раз замечал, как меняется Шастун, когда испытывает сильные эмоции, как теряет маску вечного шутника и разгильдяя, главного заводилы всего класса. В нем тогда проявляется что-то очень чистое, такое… трогательное, что отказать Антону, слишком довольному или слишком печальному, не получается даже у всегда сдержанного Попова. Так что он молча кивает, прикрыв глаза на свои собственные принципы.
— Пиздец случился, — с явным облегчением выдыхает Антон, принимаясь дергать резинки на рукавах толстовки и перебирать браслеты. Арсений бегло задумывается о том, что в комплект первой помощи надо добавить что-то, чем можно занять руки. — И я… я спросить хотел, может, вы знаете способ быстро отвлечься и развеселиться?
Антон запинается на простых словах и все чаще шмыгает. Ему действительно тяжело говорить о случившемся, но он не жалеет, что пришел и начал этот разговор, уверенный, что Арсений ему поможет. А судя по тому, что мужчина сейчас улыбнулся, точно расскажет сейчас свой секретный способ.
— Ну, знаю, но тебе пока рановато такие способы предлагать, — Арсений улыбается, проследив на чужом лице короткую гримасу удивления, сменившуюся пренебрежительным недоверием. Ну да, ну да, как он тут посмел о возрасте заявлять, Шастуну скоро восемнадцать, а подростки такие чувствительные к этой теме. Так что он предупредительно поднимает ладони: — Подожди, подожди. Я не про то. Ты знаешь, откуда у меня такая кличка?
— Я думал, потому что вы брюнет. Ну, может, готом в институте были, — Антон ненадолго отвлекается от печали и хмыкает.
— Не-а. Я слишком жизнерадостный для этой субкультуры, а мои одногруппники были чуть более изобретательные, чем твои одноклассники. Так что и с волосами мимо. Еще варианты?
Антон, конечно, вообще не понимает, как это все относится к его вопросу, но не спорит и сосредоточенно вспоминает, какие еще теории всплывали в чате. Но в голову ничего не идет, так что он пожимает плечами и надеется, что такой ответ удовлетворит математика. Он тут не в шарады играть пришел, вообще-то! Арсений вздыхает и почесывает висок.
— Наверное, мне не стоит о таком тебе говорить, — щурится, оценив взглядом мгновенно заинтересовавшегося подростка, — но в американском сленге для ворона есть одно интересное значение. Так называют человека, обычно молодого парня, который сидит в гараже, пьет пиво, курит травку, ничего не делает, ну, короче…
— Распиздяй, — восхищенным шепотом подсказывает Антон, тут же осекаясь. — Извините.
— Извиняю, но только потому, что ты прав. — Арсений снова улыбается и лохматит волосы на затылке. — Я не сразу стал математиком, сначала на иностранном учился, и учился, мм, не очень хорошо. Тогда и прицепилась кличка. Я вообще тогда думал, что всякие хиппи — счастливейшие люди, все у них прекрасно, думают о любви и мире…
— И курят травку, — снова влезает в монолог учителя Антон, задумавшись. Даже не смущается взгляда, которым его смеряет Попов, и наклоняет голову: — Это вы мне что, курить предлагаете?
— Не предлагаю. Это вообще нелегально и я по секрету рассказал. Вечно ты не дослушаешь, — Арсений потирает переносицу, а потом нервно выдыхает, заметив, как стушевался от легкого замечания школьник. Аккуратнее надо быть, тем более с человеком в таком состоянии, тем более со своим учеником. — Это все была одна большая подводка, чтобы сказать о любви.
— О любви? — Антон морщится и отворачивается к окну. Арсений продолжает:
— Да, о любви. Любовь — вообще лучшее лекарство. Не так, чтобы ты совсем забыл обо всех проблемах, но обычно помогает. Что думаешь, в твоем случае сработает?
Антона такая философия не трогает. Он ежится, собираясь на стуле в один шершавый комок, шепчет что-то неопределенное и забирается обеими руками в карман на пузе. Арсений внимательно следит за этим превращением в рака-отшельника, трактует его по-своему и решает направить подростка в нужное русло.
— Иногда достаточно простых объятий, а если ситуация совсем серьезная, то может потребоваться и поцелуй…
— Нет. Некому меня целовать. У меня больше нет девушки, — вдруг вскидывает голову Антон. По щеке у него все-таки скатывается слеза. Арсений замирает на секунду от такой неожиданности, открывает рот и молчит, смущенный и сбитый с толку. — Она мне изменила, друзья рассказали. Сегодня спросил сам. Сказала, что давно хотела меня бросить…
Антон зажевывает конец предложения и закрывает лицо руками, всхлипывает и сжимается еще сильнее, недовольный своей эмоциональностью. Надо было сразу говорить, а он тут развел какой-то спектакль с мыслями о бренности жизни, конечно, Арсений его не понял, вот и завел случайно не туда. Откуда он мог знать, почему к нему Шастун пришел? Сейчас еще наверняка расстроится, что довел своего ученика до слез, и будет виновато смотреть своими невыносимыми глазами, так что Антону захочется прогулять несчастную алгебру через урок…
Антон чувствует теплые руки на своих ладонях. Арсений осторожно убирает их с лица, мокрого, красного, заляпанного вперемешку слезами, соплями и слюнями разревевшегося Антона, и сжимает в своих. Потом аккуратно тянет наверх, и Шастун не сразу понимает, что от него хотят. Потом кое-как встает, решив, что его истерика, наверное, не понравилась преподавателю, и тот намекает, что пора это все заканчивать.
Но Арсений вдруг прижимает его к себе, одной рукой обнимая за талию, а вторую уложив на короткие прядки на затылке. От него пахнет приятным парфюмом, а руки успокаивающе поглаживают. И никуда он не собирается прогонять, только обнимает покрепче и щекотно дышит куда-то на ухо.
Антон замирает в натуральном шоке, задыхается от неожиданной близости и забывает даже моргать. Несколько секунд не шевелится и стоит напряженным истуканом, а потом разом вдруг обмякает в обнимающих руках, со всхлипом прячет лицо в плече учителя и сжимает в потных ладошках рубашку на его спине.
Арсений ничего не говорит, только продолжает медленно гладить узкую спину в мягкой толстовке и переступает на месте, чтобы удобнее было держать почти упавшего на него юношу. Сердце у него бьется размеренно, так контрастно с ритмом загнанного сердца Антона. Который продолжает плакать в его рубашку еще какое-то время, царапая лопатки даже через одежду. Арсений прикрывает глаза и успокаивающе шепчет что-то бессмысленное про травку, хиппи и странный американский сленг.
Антон приходит в себя, когда ощущает, что ткань под его лицом совсем мокрая. Отстранившись, с ужасом оглядывает неровные кляксы, которые наплакал на рубашке Попова за время, которое простоял с ним в обнимку. Бормочет что-то невнятное в качестве извинений и поднимает голову, чтобы встретиться глазами с Арсением.
В синеве настойчиво скрываемое беспокойство. Антон понимает, потому что переживает и сам, и видит в зрачках отражение: жалкий, заплаканный, маленький ребенок. Ему становится совестно, что из-за такой мелочи он пришел к Арсению и даже разревелся, хотя не планировал.
Арсений вдруг прикрывает глаза и подается к нему, едва ощутимо привлекая к себе, нажав на затылок. Антон снова замирает на вдохе, потому что мужчина отводит волнушки челки с его лба и мягко касается кожи поцелуем. Долгим и нежным, в который, кажется, вкладывает немало эмоций. Антон вздрагивает и кротко вздыхает, неосознанно сжимает ткань рубашки сильнее. Только-только успокоившееся сердце снова начинает биться в бешеном ритме.
— Я подумал, что ситуация серьезная, — отчего-то хрипло и тихо замечает отодвинувшийся Арсений. Он смотрит непонятным взглядом, Антон покрывается мурашками от такого взгляда, дергается и кусает губы. Мужчина на секунду опускает глаза. — Антон, если…
— Извините, — торопливо выдавливает из себя Антон раньше, чем учитель успевает еще что-то сказать. Тут же отшатывается, разорвав теплые объятия, подхватывает рюкзак, а потом вылетает из кабинета, запнувшись об стул и забыв даже ругнуться.
Арсений еще какое-то время смотрит на незакрытую дверь, потом садится обратно за учительский стол и вздыхает. Запустив руки в волосы, прикрывает глаза и сжимает губы. Зря ли он поддался этому искушению? Несчастный заплаканный Антон вызвал в нем слишком много эмоций, слишком много неправильных и неконтролируемых эмоций…
***
В смысл написанного на доске Антон не вникает совершенно. Он не понимает, что переписывает в тетрадь, потому что боится поднимать голову слишком надолго, чтобы не встретиться взглядом с Арсением Сергеевичем. При одной мысли о нем на щеках снова проступает румянец. Антон простоял в туалете весь остаток урока-окна и всю перемену. Умылся холодной водой и забился в дальнюю кабинку, чтобы в одиночестве подумать о случившемся. Никаких откровений ему не сошло, конечно, а единственная адекватная мысль — ему действительно помог этот поцелуй, слившийся с объятиями — пугала своей неоднозначностью. Не то чтобы в обнимашках с преподавателем было что-то предосудительное. Это же обычный жест поддержки, ничего такого? Даже поцелуй был вполне целомудренный, это же не взасос и без обещаний, это просто маленькое средство от проблем… Антон поднимает глаза на Арсения и с неохотой признает: средство подействовало, неприятный эпизод с расставанием почти стерся из памяти, все мысли теперь сосредоточены на несчастной короткой ласке. По Арсению не скажешь, что ему стоит усилий вести урок в обычном режиме. Он замечает непривычно тихого Антона, хотя тот и пытается проскользнуть в кабинет в шпионской технике, и то и дело поглядывает на сосредоточенного подростка. Тот ищет в своей тетради ответы, которые Арсений бы тоже хотел получить. Собственная несдержанность неприятно щекочет подсознание, заставляя раскаиваться и жалеть о желании вообще поступить в педагогический. Класс, кажется, ничего не замечает. Занятие проходит как обычно, только в конце чуть торопливо — последний урок, все устали и хотят побыстрее отделаться от математики даже с трижды любимым учителем. Так что хитрое 'ладно, отпущу вас пораньше, только не шумите' встречает довольный, хотя и сдержанный в меру сил гул. — Антон, можно попросить тебя задержаться? Арсений хмурится, когда окликнутый Шастун вжимает голову в плечи и замирает, как и стоял, в середине прохода. Друзья обходят его, прощаясь и похлопывая по спине. Никто не рассчитывает, что оставляют Антона для выговора или наказания, и расходятся в спокойном настроении. Только сам Антон до последнего борется с желанием ослушаться и убежать. Да, очень по-детски, но сегодня ему уже все можно. — Антон, я хочу… Поговорить. Антон разворачивается. Тон у Арсения тихий и виноватый, как и ожидалось. Учитель стоит у своего места и смотрит пристально, в самую душу. Ему при всем желании не откажешь, так что подросток со вздохом роняет рюкзак на ближайшую парту и подходит ближе, нервно натягивая рукава на пальцы. Останавливается на расстоянии двух шагов. — Прости, что напугал тебя. Я не подумал о том, как это может выглядеть, я просто думал, как успокоить тебя, и не нашел варианта получше, — Антон удивленно наклоняет голову. Кажется, до этого он не видел Арсения таким беспокойным. — Я… я не хотел. — Не хотел? — Шастун переспрашивает неожиданно для себя и делает полшага вперед. Ему и так сложно думать, а эти извинения добивают его окончательно, размазывая сомнительные способности соображать по стенкам черепной коробки. — А мне показалось, что хотел. Арсений не замечает перехода на 'ты' и шумно выдыхает, отворачиваясь. Конечно, Антон имеет полное право упрекнуть его в переходе границ, в возмутительном поведении, он мог даже не оставаться сейчас. Это все с самого начала какое-то неправильное, а Арсению кажется, что чем дальше, тем больше он плывет и путается в объяснениях и собственных чувствах. — Ну, возможно, да. — Сдается мужчина, снова поворачиваясь к Антону. Он упирается бедрами в стол и смотрит на юношу напротив. — Но это, конечно, ни к чему тебя… — Спасибо. — Брови у Арсения дергаются от внезапной благодарности. Антон вздыхает и ковыряет носком кроссовка пол кабинета. — Ну, за такое вот… утешение. Мне помогло, правда. Я теперь больше ни о чем думать не могу, только об этом поцелуе. Они оба почему-то вдруг смущенно смеются, Антон делает еще полшага и смотрит куда угодно, но не в чужие глаза. Ему кажется, что зря он все это затеял, но привычки работают против него — когда приходишь в этот кабинет, скрывать чувства не получается, хочется только рассказывать и рассказывать. — Тогда я доволен. Принимаю благодарность, — Арсений улыбается и отлипает от стола, оглядывает нерешительного Шастуна и не совсем осознанно облизывается. Лучше ли это, чем все его ожидания? Да он уже мысленно и на увольнение, и на обвинение, и на пощечину согласился, в порядке возрастания ужаса наказания. — Тогда, наверное… — А можно еще? — Антон трет щеку рукавом, стирая теперь не слезы, а румянец смущения, и торопливо продолжает, заметив блеск в глазах мужчины: — Ну, я, вообще, про объятия, мне просто понравилось очень с вами обниматься, мне обычно как-то не с кем, а тут… Арсений молча раскрывает руки, а Антон выдыхает, быстро пересекает оставшиеся между ними полшага и прижимается к преподавателю, обнимая его и тычась носом в многострадальное плечо. И снова на талии чувствуются теплые руки, аккуратно поглаживающие, успокаивающие, убаюкивающие. Антон не жалеет о получасовых размышлениях в туалете, теперь абсолютно уверенный, что в этом нет ничего страшного. — Простите, что я вам рубашку соплями заляпал, — невнятно сопит Антон, не отрываясь от приятно пахнущей ткани. Интересно, Арсений ее постирать успел? Или это сменная? Насколько он вообще предусмотрительный? — Ничего, Антон, ничего. Для тебя мне и десяти рубашек не жалко. Антон вздрагивает от теплого шепота, снова едва уловимо хриплого. Что-то у него внутри вздрагивает от этого голоса, но что, он пока не понимает. Мысли в голове крутятся самые безумные, и вдруг он замечает, что чужое сердце часто бьется, гулко отдаваясь в собственной груди. — Нервничаете? — Поднимает голову, с прищуром заглядывая в глаза. Арсений отворачивается и выдыхает куда-то в сторону. Антона не устраивает такой ответ, он слегка отстраняется и ведет ладонью по рубашке, останавливаясь где-то на сердце. И стараясь не думать, что сейчас почти мацает своего учителя. У него другой мотив. — Пульс у вас слишком частый. Арсений переводит взгляд на него, и Антон снова теряет запал, на секунду смешавшись. Но он бы не был собой, если бы в очередной раз не нарушил особенность момента своим тупым предложением: — Я тут как раз одно лекарство знаю, такое действенное… — Доиграешься ведь, Антон. Доигравшийся Шастун радостно жмурится, когда горячие губы мужчины находят его собственные. Сжимает рубашку и нервно смеется, разорвав короткий поцелуй — все, теперь точно самым наглым образом он мацает Арсения за грудь. А тот недовольно фыркает и разворачивает его к столу, не прекращая обнимать. И в новом поцелуе Антон тонет окончательно. Просто его лекарству нужно было две дозы.
