Молоко, данго и вечность

      Сёгун Райден бдит пустоты вечности. Они поросли травой наку, они холодны и бездонны, подобно своему Архонту, они – в ней, она – в них.       Баал без сожалений хранит Инадзуму. Та отзывается ей, благоволит податливо и смирно, по печальной привычке по карманам пряча глаза из Селестии. Нельзя. В глаза не смотреть.       А Эи любит сладкое, но не умеет готовить. Зачем? Страшно отщипывать ломоть своей вечности, страшно лепить его вдумчиво, влюбляться и чувствовать, как неизбежно он сыплется сквозь ладони. Время – это страшно. А вот проглотить чей-то чужой ломоть, чей-то крашеный, слепленный, выпаренный момент – уже лучше. Спокойно и вкусно.       Готовит Яэ.       Обычно она довольствуется чашей риса и слабым прозрачным бульоном – воздух в храме, розовый от сакуры, лиловый от дыхания электро-земли, раздувает сытость, будто тлеющие угли, и она не гаснет до наступления нового дня. Горные лисы редко бывают животно-голодны, чаще – тонко, изящно, до невесомых шагов и щекочущих взглядов. Объевшийся зверь – мёртвый зверь.       Но это не значит, что Яэ Мико не может достать рисовую муку. Дальше, ох, где-то они лежали – горсть розовых лепестков и зелёного чая. Кувшин стылого молока поставить под утренний, не раскалившийся ещё свет, чтобы вкус загустел, а запах подтаял и задышал.       Яэ всё может, даже когда всё смехотворно сужается до сладкого завтрака для подтаявшего, задышавшего на лестнице Архонта.       «Ей, – думает Яэ, – не хватает времени». Думает, катает в ладони рисовый шарик и потягивает тоненько запах. Острый, туманный, промозглый, прелый. И сегодня, кажется, особенно печальный. Так спокойно и странно этой грустью снова дышать. Счастливо. Ничем не пахнущая кукла стояла на месте Эи слишком долго.       «Я скучала».       И поэтому Яэ готовит усердно, но быстро, чтобы золотой час не иссушил сумрак, чтобы к завтраку лишь истончала слегка предрассветная синь. Это единственное время, в которое Эи может позволить себе перекусить, бескультурно сидя на холодной лестнице – как позволяла себе когда-то облизывать пальцы, лёжа на траве, макушкой прикасаясь к чьим-то чужим, забытым, оставленным.       Яэ вмешивает в тесто кашицу зелёных листьев, лепит салатовые шарики, вмешивает продавленную сакуру – складывает крупные, розовые, рисовые жемчужины.       Она раньше была одна, маленькая лисица с гор. Голодала, ночевала в гнезде из примятой травы, дурила смертных. Пока к ней не поднялась однажды обрётшая облик гроза. И обманывать лисица начала реже, чаще стала подставлять спинку поглаживаниям, стала ночами бродить нагая, боязливо вышагивая босыми ногами, мордочку свою больше в отражениях ручьёв не узнавая. Ещё позже гроза подарила ей книгу, чашу риса и имя.       Была одна, пока её не приручили и не назвали другом.       Это в каждом цветном шарике выкрашено, вылеплено, выпарено. В белых – нет. Белые – это про другую лисицу, которая для Эи, Яэ смирилась, значила больше.       И всё равно каждый без исключения шар, хоть сердце и щемит, Яэ поливает густо-густо соусом, чтобы вкус в тесто впитался, чтобы вязко, тепло, шершаво, с мягкой сладостью. И молоко по стаканам, отогретое, сливочное, бархатное – как в облаке утонуть – с щепоткой корицы. И всё, всё – для неё.       Сидели вдвоём на ступенях. Золотой час не пришёл, все данго съелись, корица осела на керамических донышках. Эи сосредоточенно жевала последнюю вкусность, молчала, смотрела на занесённый бледными лепестками двор, на прозрачно-голубой воздух. И Яэ молчала. Смотрела на тучи и молнии, заплетенные в толстую косу, на выточенные остро, словно в фарфоре, скулы и нос, сумрачные глаза и судьбоносную родинку. Смотрела на незыблемую, неизменную грозу и точно знала: она не чувствует того, что вложила Яэ в глупые сладкие шарики. Не понимает. И, может, и не поймёт. Потому что Эи всегда не хватает времени.       Яэ давно стало достаточно одного тихого, незаметного, будто случайно брошенного:       – Вкусно.       И приходит солнце.