доказательство твоего существования

      «В конце концов, ты всего лишь человек», — думает Лу Гуан, глядя на мужчину, заснувшего у него на плече. Высохшие струйки слёз разбегаются по его щекам, как цветы, унесённые ветром и оставившие после себя извечный шлейф, а его ресницы — влажные и время от времени трепещущие во сне. «Тебе было бы всё равно, если бы умер именно ты, и всё же, кажется, ты отчаянно хочешь, чтобы все остальные жили».       Безумное выражение его лица, движимое порывом и стремлением к спасению; безрассудные крики и предупреждения, извергаемые безосновательно; необходимость принести единственный предмет, который его мать не могла оставить, невзирая на нависшую угрозу катастрофы — Лу Гуан думает, что это глупо, так… — так глупо, — что сам он так лицемерен, и его сердце болезненно сжимается при мысли, что Чэн Сяоши вновь думает, что всё это — его вина.       «По крайней мере, так было раньше. Теперь, кажется, он считает, что это не только его вина» — думает Лу Гуан, медленно отодвигая голову Чэн Сяоши от плеча, чтобы помочь ему вместо этого лечь на диван. «Теперь это наша вина», — он почти сухо смеётся, — «лучше, чем позволить ему нести это бремя в одиночку».       Лу Гуан знает: это неправда. Он знает, что их руки чисты — пусть они и запятнаны кровью, это только из-за факторов в пределах их недосягаемости. Это не его вина. Это не вина Чэн Сяоши. В этом нет ничьей вины. И всё же что-то неприятно вгрызается ему в грудь, разбрызгивая кислоту, как лепестки, обжигая каждый дюйм его кожи, и его переполняет чувство, что виноват именно он.       Он встаёт и подходит к месту, где голова Чэн Сяоши лежит рядом с подлокотником дивана. Он двигает рукой, поглаживая взъерошенные волосы другого мужчины. Он поёт вполголоса песню, которую помнил лишь обрывками, поёт слишком тихо, чтобы можно было услышать, но он надеется, что его чувства достигнут снов Чэн Сяоши.       Синяк на щеке и сердце щиплет как ужасное напоминание о том, что произошло совсем недавно.

***

      Лу Гуан слегка растерян. Для того, кто всегда в какой-то степени всемогущ, это случалось чаще, чем можно было подумать.       Он снова снимает блокировку с телефона: в это время ночи улицы пусты, только редкие машины проезжают на полной скорости, ведь теперь на дорогах никого нет. Высветилось, что он, по крайней мере, в часе ходьбы от места назначения. Было бы намного быстрее и лучше поймать такси, но данный район был пустынным настолько, насколько это возможно, и он предпочёл не рисковать, садясь в попутку к водителю грузовика, который, вероятно, поедет в противоположном направлении от того, куда он направлялся.       Была полночь. Никто не посмотрит на праздношатающегося незнакомца, несущего букет лилий и ароматические палочки; никто не будет знать, куда он направляется; никому нет до этого дела.       Букет в его руках кажется свежим, капли воды свисают с краёв лепестков. Ему повезло, что в этот отвратительный час был открыт цветочный магазин.       Зажужжал телефон.       

Чэн Сяоши: Куда ты ушёл?

      Лу Гуан замирает, приходит ещё одно сообщение.       

Чэн Сяоши: Ты на улице?

      Он оглядывается по сторонам; он, блядь, понятия не имеет, где находится: он делает скриншот геолокации и отправляет его Чэн Сяоши.       

Чэн Сяоши: Оставайся там.

Лу Гуан: Нет?.. Ложись спать.

Чэн Сяоши: Я еду туда.

Лу Гуан: Пожалуйста, не надо.

      Лу Гуан остаётся на виду. Он стонет. «Я думал, он крепко спит. Я разбудил его, выходя из магазина?» Он поднимает глаза к небу и вздыхает с облегчением, когда видит, что звёзды ярко сияют, не прикрытые облаками, которые обычно буйствовали с дождевой водой в них. «По крайней мере, нет необходимости просить его принести зонтик». Его руки и так уже заняты.       Он уже отошёл на приличное расстояние от магазина, значит, потребуется минут тридцать, чтобы дождаться Чэн Сяоши… если бы тот шёл пешком. Зная Чэн Сяоши, тот побежит. Бег трусцой, если слишком устал. Или поездка на велосипеде, если он нашёл, где его можно разблокировать и взять напрокат в такое время. Он решает дать Чэн Сяоши двадцать минут, плюс-минус.       «Стоп, плюс-минус?» Чэн Сяоши вообще не должен был идти за ним.       — Вот ты где.       Он немного не в себе: пятнадцать минут даже не были возможны, учитывая нынешнее состояние Чэн Сяоши, и, тем не менее, он здесь, — подмечает Лу Гуан, убирая телефон.       — Я сказал тебе возвращаться спать. Откуда ты вообще взял велосипед?       Речь Чэн Сяоши сбивчива.       — Не знаю, во дворе магазина. Просто садись и скажи, куда ты идёшь.       — Ты пьян. Пьян от сонливости. Тебе не следовало ехать на велосипеде. — Лу Гуан отчитывает его, а беспокойство сквозит в голосе, когда в голову приходят мысли об автомобильной аварии. — Я возвращаюсь в магазин. Давай, поехали обратно.       Чэн Сяоши пристально смотрит на него и дважды моргает, когда замечает, что Лу Гуан держит в руках.       — Что, чёрт возьми, с тобой не так? Что ты вообще несёшь? Это что, цветы? Ты на свидании?       — Свидание? С чего ты это взял? — Лу Гуан машет палочками с благовониями. — Хочешь сказать, я иду на свидание с призраком?       Чэн Сяоши бросает на него недоверчивый взгляд и качает головой.       — Неважно, я уже здесь. С таким успехом ты мог бы превратить меня в третье колесо.       Лу Гуан вздыхает и жалеет, что не может засунуть Чэн Сяоши в безопасную, приемлемую фотографию и забрать его домой без всяких усилий.       Но он не может. Почему-то он никогда не мог сказать ему «нет», даже ценой лжи, которая влияла не на жизнь, а на смерть.       — Тогда ты придерживаешься одного правила, — проговорил Лу Гуан, балансируя цветами и ароматическими палочками в одной руке, а другой держась за плечо ЧэнСяоши.       — Что за правило?       — Просто держи рот закрытым, — он протягивает ему свой телефон, где пункт назначения был выделен жирным шрифтом, а маршрут затенён синим цветом на сером пространстве карт, — начиная с этого момента.       Чэн Сяоши замирает от его прикосновения, но Лу Гуан знает, что он из тех, кто сдержит своё обещание. «В отличие от кое-кого» — от части он упрекает себя в том, что лжёт и лжёт, пытаясь сохранить их предустановленную гармонию.       — Ты слишком напряжён. Расслабься. У тебя затечёт спина, если ты будешь продолжать так кататься на велосипеде. — Лу Гуан сжимает его плечо, надеясь, что это даст ему немного... чего-то, что способно вернуть к реальности. «Не обязательно уюта», морщится Лу Гуан, но это лучше, чем ничего. — Я уверен, что ты соберёшь всё это воедино. Мне жаль, что я больше не буду урезать подобное. Это меньшее из того, что я могу сделать.       Чэн Сяоши ничего не говорит, но плечо под рукой Лу Гуана немного расслабляется, и он возвращает телефон владельцу. Лу Гуан вздыхает и кладёт голову на спину Чэн Сяоши, пытаясь избавиться от нарастающей боли, начинающей разрывать его голову на части. Он надеется, что тот не возражает.       — Ты не против?       Лу Гуан чувствует, как Чэн Сяоши двигает головой. Утвердительный ответ? Или отрицательный? Он больше ничего не знает.       — Не против. — Чэн Сяоши крепче сжимает руль велосипеда. — Я не возражаю. И можно мне поговорить с тобой сейчас?       — Я собирался поспать.       «Какого хрена? Как ты засыпаешь, сидя на несуществующем заднем сиденье движущегося велосипеда?»       — И я прекрасно тебя слышу. Ты не слишком радушен.       — Я всё ещё злюсь на тебя.       Лу Гуан смеётся: фальшиво, сухо, без намёка на веселье.       — Я знаю.

***

      Когда они добираются, ворота уже закрыты. Таков обычай — почти каждое заведение будет закрыто в час ночи, однако в кладбищенском парке не самая строгая охрана, поэтому карабкаться по плохо структурированным стенам не представляло особых трудностей. Несколько цветов вылетело, когда Лу Гуан поднялся, чтобы перелезть на другую сторону, но их растоптал Чэн Сяоши, которому не терпелось пойти за Лу Гуаном, чтобы потребовать объяснений.       — Ты показываешь дорогу. Я не знаю, где это, — говорит Лу Гуан, вытирая грязь с одежды, приземлившись на землю. — Я просто планировал сделать это в открытую.       — Большое у тебя уважение к мёртвым, — ворчит Чэн Сяоши, забирая палочки благовоний из рук Лу Гуана. Он смотрит на него со смешанным выражением, и Лу Гуан с лёгкой улыбкой пожимает плечами.       Чэн Сяоши вздыхает и неохотно берёт его за запястье, ведя вверх по небольшому холму мимо бесчисленных могил, к каждой из которых были поднесены ароматические палочки и цветы, некоторые увядшие и потухшие, некоторые свежие и всё ещё тлеющие.       — Ты же не хочешь, чтобы я был здесь, не так ли? Я тоже. Не после всего этого, — бормочет Лу Гуан, уверенный, что Чэн Сяоши слышит его. — Я же говорил: тебе следовало снова лечь спать. Я пришёл сюда не прогуляться и поваляться на травке.       — Ты сегодня чертовски болтлив, — выплёвывает Чэн Сяоши. — Должно быть, чувство вины съедает тебя заживо, а? Приятно знать, что ты осознаёшь, что сделал.       Лу Гуан ничего не говорит, но прикусывает язык и надеется, что это не выдаст, как сильно ему не терпится вырвать своё запястье из хватки Чэн Сяоши. Он полагает, что это лучше, чем снова терпеть кряхтение от удара Чэн Сяоши, и внутренне морщится при мысли о том, что на щеке появится ещё один синяк, похожий на медаль, которую он с гордостью носит, показывая, как сильно причинил боль окружающим его людям.       — Её тело нашли, если хочешь знать единственную хорошую вещь, которую принёс твой план. — Чэн Сяоши бормочет, пока они идут, и стрекот цикад вперемешку с шорохом сухих листьев, на которые они наступают, — единственная музыка, доносящаяся до их ушей. — По крайней мере, её гроб не пуст. Может быть, вместо этого она превратилась в пепел, что может занять у нас некоторое время, если она в колумбарии, а не на открытом кладбище.       — Чэн Сяоши, почему ты?..       — Что вообще тебе даст такое холодное отношение? —Чэн Сяоши хихикает, сухо и напряжённо, и Лу Гуан не слышит в этом ни капли юмора. — Я даже этого не могу сделать. Я буквально живу с тобой. Причинять тебе неудобства — следующее «лучшее» решение, пока я до сих пор не высыпаюсь.       Лу Гуан не находит никаких изъянов в своей логике.       — И что дальше? Тоже начнёшь мне врать?       Они останавливаются, как только достигают вершины небольшого холма, на который взбирались, и их дорога больше не извилиста: на вершине множество могил, расположенных рядами и колоннами, украшенных цветами и свечами. «Действительно, гротескное зрелище» — сказал бы Лу Гуан, если бы захотел подумать об этом, но отсутствие ответа от Чэн Сяоши заставляет его слегка вздрогнуть.       — Думаю, они не кремировали её, — говорит Чэн Сяоши, останавливаясь у небольшой могилы, отпуская запястье Лу Гуана и присаживаясь на корточки, чтобы тщательно вытереть пыль с поверхности надгробья. Цветов там не было, но рядом стояла ухоженная ваза с несколькими догоревшими ароматическими палочками внутри. — Вот она. Будешь ползать на земле и молить о прощении мёртвую женщину?       — Чэн Сяоши, — пытается урезонить его Лу Гуан, прежде, чем потеряет самообладание, — я пришёл сюда не для драки.       Он устал. Он так же устал, но он — не тот, кто скорбит, не тот, кто переживает смерть своей семьи, невинных товарищей и жертв почти каждый день своей жизни, не тот, кого преследуют кошмары или предаёт его партнер, поэтому он больше ничего не говорит. Ему это и не нужно, не тогда, когда Чэн Сяоши смотрит на него и одним взглядом говорит ему всё, что он хочет сказать.       Лу Гуан присаживается на корточки рядом с ним, держась на небольшом расстоянии, и кладёт букет цветов рядом с небольшим комочком земли перед могилой, следя за тем, чтобы цветы не испачкались в процессе. Он опускает голову, не зная, что делать.       Мать, которую он никогда не видел. Она могла бы быть жива, и Чэн Сяоши никогда бы не встретился с ним. Что-то разворачивается в груди Лу Гуана при этой мысли. Он не знает, что это «что-то» пытается ему сказать. Он только надеется, что достаточно эгоистичен, чтобы не знать и дальше.       «Мне жаль. Я не смог спасти Вас. Я ничего не смог сделать, чтобы изменить судьбу.       Мне жаль. Я разрушил доверие Вашего сына к единственному человеку, с которым он мог надеяться на счастливый конец. Я не смог заставить его довольствоваться той жизнью, которая у него сейчас есть.       Мне жаль. Я вообще ничего не смог сделать».       Глаза Чэн Сяоши щиплет от слёз, которые не могут пролиться. Лу Гуан держит глаза закрытыми, его рука зарывается в грязь, пока он борется с желанием просто... взорваться. Лопнуть, как воздушный шарик, проколотый шипом, которого он старательно избегал. Раствориться в ничто.       Он так устал. Должно быть, всё дело в недостатке сна, в мыслях обо всём этом. Должно быть, именно безнадёжность заставляет его взять в руку ароматические палочки и зажигалку. Должно быть, это чувство вины заставляет его смотреть, как огонь мерцает на кончиках палочек, медленно сжигая тонкое дерево. Холодный ветер гасит его прежде, чем он успевает поднести его ко рту, чтобы подуть. Лу Гуан кладёт их в вазу, стараясь не прикасаться к раскалённым концам, испускающим небольшое количество дыма.       — А в чём был смысл? —спрашивает Чэн Сяоши, прижав руки к земле, с молитвой глубинам мира.       — Смысл в том, чтобы самому убедиться, что я не был просто сторонним наблюдателем. Смысл в том, чтобы загладить свою вину. Смысл в том, чтобы проявить уважение к незнакомцу, который потерял жизнь отчасти из-за меня. В конце концов, будет ли всё это иметь для тебя значение, если ты всё ещё думаешь, что я говорю неправду?       Чэн Сяоши сглатывает, когда слышит голос Лу Гуана. Он не знает, что сказать в ответ. Прости, потому что моя мать не может простить тебя, ведь она мертва? Извини, что ударил тебя по лицу, потому что ты ведёшь себя, как двуличный лжец? Я прощаю тебя, потому что ты вообще ничего не мог с этим поделать, и самое большое, что ты мог дать мне в тот момент, была надежда, даже если она была ложной?       — В конце концов, ты всего лишь человек, — говорит Чэн Сяоши, и Лу Гуан сталкивается с жутким чувством дежавю. — Тебе было бы всё равно, если бы те, кто рядом с тобой, умерли, но какая-то часть тебя будет чувствовать, что это как-то связано с тобой, и ты не сможешь жить с этим, потому что никогда не узнаешь, прав ты или нет.       Две стороны одной медали, не так ли? Лу Гуан стискивает зубы, но слабо, и ему не хватает сил, которых обычно придаёт агрессия.       — Ты слишком болтлив для того, кто не высыпается.       — Ты должен знать, что храбрость мертва для такого, как я. В другом теле я могу делать всё, но в своём теле... — Чэн Сяоши замолкает, принимая сидячее положение вместо пребывания на корточках. — В своём теле я не могу быть тем, кто я есть. Я трус до мозга костей. Я знаю, что мои действия имеют последствия. Я бы предпочёл избегать их, как смерти. Вся моя бравада — это фарс.       «Итак, теперь ты начал лгать».       Какая-то часть Лу Гуана хотела наброситься на него. Какая-то — посмеяться над ним, спросить его: если ты так хорошо осознаёшь, что твои действия имеют последствия, то почему бы не вспоминать об этом каждый раз, когда попадаешь в тело другого человека? Часть его хотела спросить обо всём этом и увидеть, как на его лице появляется осознание, но он понимает, что, в конце концов, он такой же, как Чэн Сяоши — трус до мозга костей.       Ты лишь боишься снова предать его доверие, упрекает его разум, как хищник, провоцирующий свою жертву. Ты просто боишься снова остаться совсем один. Ты боишься потерять человека, которого наконец-то научился любить. Как мило, как трагично.       Лу Гуан смотрит на Чэн Сяоши, впавшего в оцепенение, уставившегося в безжалостно тускло-серую могилу перед ними.       Как ты можешь чувствовать себя человеком?       — Все твои действия имеют последствия. То, что ты сделал и что кажется незначительным или бессмысленным, может просто принести хаос на следующий день. Ты, как никто другой, должен это знать.       Чэн Сяоши поворачивает голову и улыбается ему.       — Я, как никто другой, должен это знать. Разве это не то, что ты должен говорить себе, прежде чем решишь принимать решения, не выслушав меня?       Лу Гуан пристально смотрит на него.       — Чэн Сяоши, ты ненадёжный человек.       Чэн Сяоши приподнимает бровь.        — Ты хочешь, чтобы мы подрались?       — А что бы ещё ты сделал, если бы я сказал тебе, что другого выхода нет?        Лу Гуан поворачивается к нему лицом, руки дёргаются, чтобы схватить его за плечи, когда он смотрит ему в глаза. Ветер продолжает дуть, и это вина Лу Гуана, что он не может оторвать глаз от Чэн Сяоши, который смотрит на него усталым взглядом с вымученной улыбкой.       — Ты бы пошёл дальше и представил себе сценарий, в котором был бы выход. Можно подумать, что ты мог бы его воплотить. Что бы я делал, если бы ты умер? Что бы ты сделал, если бы умер до того, как смог вернуться обратно? Ничего. Ты — ещё одна жертва, которая добавилась бы. Ещё одна жизнь, которая могла бы сейчас быть здесь, но была потеряна из-за своих глупых выходок. Тебе не всё равно. Ты слишком стараешься. Ты много делаешь. И всё же ты такой же раб времени, как и все мы. Не думай о себе как о ком-то, кто достаточно силён, чтобы изменить траекторию судьбы только потому, что тебе дали иллюзию, что ты это можешь. Я не...       Чэн Сяоши наблюдает, как Лу Гуан неохотно притягивает его ближе. Он не останавливает его. Он наблюдает, как Лу Гуан кладёт голову ему на плечо, чувствуя, как чужие руки скользят вниз по его рукам, и он видит тепло — тепло того же цвета, что и снег, человека, без которого он не может представить свою жизнь, Лу Гуана, который шепчет ему в шею:       — Я не хочу тебя потерять.       В конце концов, всё сводится к этому, не так ли?       Не имеет значения, если Чэн Сяоши начнёт презирать его до глубины души за всю жалкую ложь, которую он извергал, и за все жизни, которые он «игнорировал». Не имеет значения, если что-то пойдёт не по плану, даже если это одна из тех вещей, которую Лу Гуан открыто ненавидит. Не имеет значения, сколько ещё историй ему придётся сплести, сколько ещё правил он должен добавить, сколько ещё контрмер ему придётся использовать, чтобы подумать, когда Чэн Сяоши начнёт поддаваться эмоциям. Не имеет значения, если его способности истощат его до изнеможения.       Он сделает всё это, если «это» означает, что Чэн Сяоши может вернуться живым и невредимым; вернуться в их крошечный дом, где Цяо Лин всё ещё может пилить их, рассказывая о расходах и расписании или о новом шоу, которое она и Чэн Сяоши смотрят; вернётся туда, где они всё ещё могут погрузиться в фотографии, чтобы исправить будущее стольких людей; туда, где они всё ещё могут есть, спать и жить.       Приходить сюда не предполагалось вместе с Чэн Сяоши. Он пришёл сюда с намерением помолиться, извиниться, надеясь, что души умерших услышат его мольбы, может быть, пометить, над чем ему подумать, прежде чем столкнётся с реальностью отношений с Чэн Сяоши, которые медленно разваливались. И всё же, вот он здесь, цепляющийся за рукав свитера Чэн Сяоши, наслаждаясь тем фактом, что Чэн Сяоши не был раздавлен во время землетрясения, что он здесь, дышащий и живой, но полный недоверия к тому, как Лу Гуан вёл себя до сегодняшнего дня.       Может быть, в нём не так много недоверия, думает Лу Гуан, чувствуя, как руки Чэн Сяоши обвиваются вокруг его собственной талии, удерживая не слишком крепко и не слишком свободно, в такой неудобной позе, что она не могла считаться настоящим объятием; перед могилой его умершей матери глубокой ночью.       — Ты должен исправить своё отношение. Ты не заслужишь моего доверия только потому, что я обнял тебя. Это так не работает. И я хочу спать.       — Я знаю. Я тоже хочу спать.       Чэн Сяоши оглядывается на могилу своей матери и прочищает горло.       — Привет, мам. Я уже рассказал тебе всё, что мог раньше. Я не планировал приезжать в это безбожное время, но, — он бросает свирепый взгляд на Лу Гуана, — я сейчас вернусь домой. Если ты не знаешь этого парня, то его имя… его зовут Лу Гуан. Он отнесёт меня домой на руках. Тебе не нужно его прощать, потому что я тоже его ещё не простил, но он старается изо всех сил. Он сказал, что не хочет меня терять. Он такой глупый.       Лу Гуан закатывает глаза, но хватает Чэн Сяоши за руку и дёргает его вверх.       — Поехали. Завтра мы собираемся попросить Цяо Лин сделать перерыв. Никаких «но». Когда ты проснёшься, то вспомнишь всё это и будешь плохо себя чувствовать.       — Ты уже заставляешь меня чувствовать себя достаточно плохо. Не двигайся слишком быстро, я думаю, меня сейчас вырвет.       — Так тебе и надо за то, что сдерживаешь слёзы.       Чэн Сяоши вздыхает и взбирается на спину Лу Гуана.       — На спине у поросёнка. Если я засну, просто оставь меня на велосипеде.       Лу Гуан ничего не говорит, но поднимает Чэн Сяоши, подложив руки под ноги, когда они выходят с кладбища.       Он шёл сюда, не ожидая ничего другого, кроме молчаливого обращения к умершим, и всё же он здесь, ветер бьёт в лицо, а Чэн Сяоши цепляется за его спину, как коала.       Он полагает, что судьба не ненавидит его слишком сильно. Завтра должно начаться его наказание молчанием, но сегодня они настолько близки, насколько возможно.       — Мне жаль.       Чэн Сяоши ничего не говорит, но хватка на шее Лу Гуана немного ослабевает, и он утыкается носом ему в плечо. Лу Гуан думает, что тот издевается над ним, если бы не знал его лучше.       — У тебя болит рана?       — Это не рана. Больше похоже на синяк, — отвечает Лу Гуан, — но уже не так больно.       — Хочешь, чтобы я хорошенько поцеловал его?       Чэн Сяоши шутит, но двигает рукой и слегка тычет в щёку, которую ударил всего несколько часов назад.       — Не надо, думаю, что могу от этого упасть. Ты пожалеешь обо всём этом, когда проснёшься завтра.       Чэн Сяоши пожимает плечами.       — Да будет так. Я тоже не хочу потерять тебя из-за этого.       И они оба идут домой; их раны гноятся, а сердца зудят, но тяжёлая ноша в груди уже не так тяжела, как раньше.       

***

      Когда Чэн Сяоши просыпается — уже полдень, и ему кажется, что голова раскалывается, а кровать над ним пустует. Он протягивает руку, желая коснуться дерева кровати сверху, но не может дотянуться до неё.       Всё, что произошло ночью, было размытым. Ему нужно ещё несколько часов, чтобы всё вспомнить.       Чэн Сяоши встаёт и идёт ко входу в магазин, где Лу Гуан, не выглядевший так, словно был на улице ночью, встаёт и приветствует его коротким кивком.       Чэн Сяоши чувствует себя глупо, ожидая чего-то другого. В этом не было ничего нового, думает он, игнорируя того и стоя напротив. Это был уже не первый раз, когда он притворялся.