Штормило

Се Лянь сжался в комок, отчаянно хватаясь дрожащими пальцами за одежду на плечах Фэн Синя. Их обоих судьба бессердечно уничтожала, но если Се Ляня уже сломало напрочь, вдребезги, до полной потери всего, кроме едкого чувства опустошенности, обречённости, то Фэн Синь упорно держался за свою маску спокойствия, невидящим взглядом застряв на потрескавшейся краске стены, за спиной принца. И где-то краем сознания понимал, что он сломан так же, как эта краска, так же жалок, как эта стена, сам он - "стена" для Се Ляня только на вид. Принц проснулся от очередного кошмара молча, как обычно, и даже не пришлось звать Фэн Синя: тот будто знал, угадал, почувствовал пробуждение своего господина. И сам пришел, опускаясь на край постели и поднимая за плечи словно ватное и одновременно свинцовое тело принца, давая Се Ляню ощутить что-то живое. Потому что сам Се Лянь чувствовал себя мертвым, похороненным заживо в собственном осунувшимся теле, и темнота ночи только обостряла эти ощущения. Фэн Синя штормило страшно: его величеству было паршиво, ужасно, худо, а он не знал, не понимал, не мог додумать - что делать? И от этого было почти смертельно плохо. Он мягко и крепко сжимал дрожащие руки Се Ляня, молясь кому-то безымянному, чтобы стало его величеству хоть чуть-чуть легче. Се Ляня штормило от боли души, он то и дело задыхался от ужаса, страха и нахлынувших воспоминаний, в которых уже почти не осталось ничего светлого. И только тепло ладоней не давало окончательно сойти с ума. Принц держался за пальцы Фэн Синя, через силу стараясь дышать ровнее - его единственного, остававшегося рядом, он не хотел бы спугнуть своей болью. И только застывшее на губах "не уходи никогда" никак не могло сорваться. Се Лянь выдохнул рвано, приник лбом к плечу Фэн Синя, жмурясь, дыша устало. Фэн Синь держал спину ровно, замерев статуей, а Се Лянь дрожал, не то от холода, не то от страха: за жизнь, за рассудок, за что угодно, ведь кроме вороха тысяч страхов у него ничего и не было. Кроме них... И Фэн Синя. Принц пытался придвинуться ближе, чтобы ощутить тепло сильнее, больше, полноценнее, но тело на зло не слушалось, и только пальцы запутались в ткани на чужих плечах. И Фэн Синь придвинулся сам, несмело, неловко обнимая принца кольцом рук, задерживая дыхание от волнения, утыкаясь носом в его волосы. Было не важно, что Се Лянь явно не был в себе в тот момент: его голову кружило, тело лихорадило, а рассудок, возможно, с самого начала и не просыпался от того вымученного, выстраданного кошмара. И у Фэн Синя от этого ныло сердце. Но он грезил, что поможет принцу справиться, выбраться, выжить в этом аду. И отчаянно гнал прочь мысли, что, на самом деле, он ничего не способен сделать для принца. Се Лянь с трудом поднял голову от плеча телохранителя, попытался заглянуть ему в глаза и что-то сказать, но лишь беспомощно уронил голову, замолкая, не начав говорить. Он даже не плакал - на это не было сил. Поэтому заговорил Фэн Синь: тихо, но уверенно твердил о грядущем светлом дне, удаче и что нужно лишь чуть-чуть подождать, пережить... Се Лянь снова поднял взгляд и попытался улыбнуться. И обоих внутренне скрутило от боли осознания, насколько эта улыбка была фальшивой. Насколько слова Фэн Синя были шаткими. Насколько они оба сломлены, разбиты, что ничем не починить, и даже доломать окончательно будет трудно: смерть к ним не придет, насмехаясь над неудачливостью этих двоих.