электрический закат

твое изображение мерцает в темноте, ты близко, но при этом бесконечно далеко. я к волосам твоим тянусь дрожащею рукой, но призрака в объятья заключить не в силах. иллюзия исчезнет, растворится в пустоте, после себя оставив одиночество и боль. твое изображение мерцает в темноте, ты близко, но при этом бесконечно далеко. ***       Комната наполнена светом. Красный, оранжевый и желтый, падающие сквозь стекло разноцветными, слегка искаженным полосами, окутывают мужчину, стоящего перед окном, нежным теплом.       Он смотрит так пристально, словно не в силах оторвать глаз, и я вижу очертания его талии сквозь безразмерную футболку. Ему нравится носить мою одежду, хотя она всегда выглядит на нем слишком большой.       Впрочем, в последние несколько месяцев все выглядит на нем слишком большим. Он теряет вес: сначала это происходило медленно, но сейчас все быстрее и быстрее. Он знает, что я волнуюсь, но упрямо отказывается говорить об этом, не желая признавать, что что-то не так.       Я знаю, что он посещает врача. Он думает, что я не знаю или, возможно, мы оба играем в эту игру, притворяясь, что ничего не замечаем. Так проще.       Мы оба боимся. Я знаю, что со временем эта вещь, пожирающая его, будет распространяться и развиваться, и, в конце концов, поглотит нас обоих.       Я снимаю его на видео. Наверху, возле потолка, парит маленькая камера, и она сфокусирована только на нём. Всегда на нём.       Как будто в знак скорби о чем-то, что еще не было утрачено.       Я не должен так думать.       — Знаешь, мне всегда нравились закаты. Как во время нашей первой встречи, это был такой прекрасный вечер. — Он оборачивается, и улыбка на его губах становится шире. Это знакомый жест утешения, выработанный годами совместного проживания, и мое сердцебиение сразу же замедляется. — Ты помнишь, Мо Жань?       Ресницы молодого человека слегка дрогнули, открыв задумчивые темные глаза. Он огляделся, потирая затылок, затем вытащил свой телефон из сумки, рассеянно пролистывая ленту новостей. Ему не было дела до чужих взглядов. Полностью осведомленный о приглушенном шепоте девушек, он твердо отказывался уделять им какое-либо внимание.       Было раннее утро, и поезд был забит людьми из всех слоев общества. Большинство из них были офисными крысами или работниками розничной торговли, но также было много подростков, старшеклассников и студентов, спешащих в коммерческий район города. Он описывал сложную петлю, собирая их всех, как пастушья собака, а затем в целости и сохранности доставлял свое стадо к конечному пункту назначения.       Когда поезд остановился, выпуская пассажиров, которые сразу же хлынули наружу нескончаемым потоком, молодой человек все еще выделялся в толпе. Он был высоким и довольно красивым, и держался с большой уверенностью. Если бы кто-то посмотрел на него, они, вероятно, описали бы его как «исключительного» или «впечатляющего».       Однако были две очень важные вещи, о которых никто из наблюдателей не мог знать.       Во-первых, этот молодой человек уже шесть лет как состоял в браке.       А во-вторых, менее чем через десять часов он собирался подписать разрешение на смерть своего мужа.       — Ты уверен, что с тобой все в порядке?       — Я в порядке, — он смеется, и этот смех стоит каждой бессонной ночи, когда я наблюдал, как его грудь поднимается и опускается, считая его вздохи. — Я действительно в порядке, не волнуйся. Мы. Собираемся. На прогулку!       Его энтузиазм заразителен, и я не могу не поддаться его чарам. На мгновение — на одно драгоценное мгновение — облака рассеиваются, как в небе, так и в моем собственном сердце. Погода солнечная и теплая, он держит меня за руку, и я хочу верить… Я хочу верить, что последние несколько месяцев — не что иное, как дурной сон.       Мы идем в его любимое кафе. Он заказывает какао с карамелью, шоколадом и огромным количеством зефира, а также кусок клубничного торта. В любой другой день я бы отругал его, напомнив о том, что употребление такого количества сахара вредно для его здоровья, но теперь мы оба знаем, что он не умрет от диабета.       Я хочу побаловать его.       Времени осталось не так много, поэтому я хочу побаловать его, сделать счастливым, вызвать улыбку на его лице.       Я не хочу думать о завтрашнем дне.       Он такой жизнерадостный. Кушая торт, рассказывая о каком-то фильме, который он смотрел, пока я был на работе, строя планы на зимние праздники. Два месяца не кажутся слишком долгими, но в его случае они могут сравниться с вечностью.       Я беру его за руку и целую пальцы, один за другим. Они тонкие и хрупкие, и я боюсь случайно причинить ему боль, но он просто смеется и гладит мою ладонь.       Мы гуляем, на всякий случай стараясь держаться поближе к нашей квартире. Он знает, что мы не можем уйти слишком далеко, и его плечи вздрагивают от разочарования, но он не возражает.       Я замечаю, что он слабеет. Мы должны скоро вернуться. Камера парит, снимает, сохраняет эти воспоминания.       — Я думаю, что нам пора возвращаться домой, баобэй.       — Мгм.       Он слабо кивает, и я осторожно веду его обратно. Три лестничных пролета оказываются слишком трудным препятствием, поэтому мне приходится нести его на руках. Я целую его в висок и вдыхаю его запах. От него пахнет конфетами.       Мой Ваньнин.       Разве я когда-нибудь смогу отпустить тебя?       Больничные коридоры были почти пусты. Немногочисленные посетители, проходившие по ним, напоминали призраков, а у медсестер и врачей были странные выражения на лицах — серьезные и печальные, но в то же время пустые. Как будто они всегда были готовы выразить свои соболезнования. Как будто смерть стала частью их повседневной жизни.       Мо Жань знал, что это был защитный механизм. Ничего личного, просто способ продолжать жить своей жизнью, работая в месте, полном смерти. Это были безнадежные пациенты. Ни один из них никогда не смог бы покинуть это место живым.       По правде говоря, они вообще не могли его покинуть.       В руках он держал букет цветов и коробку шоколадных конфет. Он считал двери, начиная с медицинского поста на втором этаже — первая, вторая, третья… Наконец Мо Жань остановился перед седьмой дверью, почти в конце коридора, поколебался, затем открыл ее.       В комнате стояла леденящая душу тишина, прерываемая только ровным пиканьем кардиомонитора. Он подошел к тумбочке у кровати, вынул увядший букет из вазы, аккуратно положил его в бумажный пакет и заменил новым. Коробка с прошлой недели исчезла, вероятно, ее забрала одна из медсестер. Мо Жань кивнул сам себе, открыл ящик и положил в него конфеты.       Его муж не мог их есть, но он по привычке приносил все больше и больше. Без медсестер они бы испортились. Почему это имело значение?       Почему он не мог остановиться?       Прошло уже так много времени.Почему он не мог остановиться?       Мо Жань сидел у кровати, наблюдая за спящим мужем. Ему хотелось закричать, поднять Чу Ваньнина и укачать его в своих объятиях, умолять и молиться богу, в которого он даже не верил, если бы только это могло помочь…       Когда вошел доктор, он все еще сидел вот так, неподвижно. Его голова дернулась, но взгляд был прикован к лежащему мужчине.       — Мо-сяньшэн, вы уверены, что готовы это сделать?       — Да, — Мо Жань уже с трудом узнавал свой собственный голос, как и человека, произносящего эти слова. Хотя его губы двигались, мозг был полностью онемевшим. — Да, я готов. Время пришло.       — Хорошо, тогда, как только вы подпишете бумаги, мы сможем… Мы сможем начать процедуру.       Я прошу о комнате с окнами, выходящими на запад, чтобы Чу Ваньнин мог любоваться закатом, когда захочет. К счастью, есть подходящая свободная комната, а это значит, что его первый день в больнице, по крайней мере, будет немного скрашен.       Он не жалуется.       Несмотря на то что он больше не может ходить самостоятельно и мне приходится толкать его инвалидную коляску по коридору, он все еще вежливо здоровается с медсестрами и пытается помочь мне, насколько может, держа на коленях сумку со своей одеждой.       — Ох, — вздыхает он, когда мы входим в комнату, нетерпеливо отыскивая взглядом окно. Он быстро делает какие-то мысленные вычисления, изучая расположение мебели, затем радостно выдыхает. — Как заботливо, Мо Жань. Спасибо тебе.       Никто не может сказать нам, сколько времени мы сможем провести вот так. Вместе.       Никто не хочет давать никаких обещаний, и именно поэтому я так боюсь.       Мне так страшно. Разве это не иронично: Чу Ваньнин — тот, кто умирает, и все же это я нуждаюсь в утешении?       — Тебе нравится, баобэй?       Мои губы дрожат, и я пытаюсь сдержать слезы, но выдержка предает меня, и несколько капель все же падают на пол.       — Мне нравится, Мо Жань. Это прекрасно.       Я помогаю ему распаковать вещи, затем ставлю самый первый из множества букетов в простую стеклянную вазу и оставляю коробку конфет рядом с ней.       Позже, как только я уйду, он раздаст все сладости медицинскому персоналу. Мне понадобится несколько недель, чтобы узнать, что Чу Ваньнин делает это, потому что он больше не может есть конфеты.       Когда я целую его в затылок, его волосы пахнут лекарствами, но он все еще мой.       Мой муж.       Мое сердце.       Он сидел на полу в их спальне, наблюдая за мужчиной у окна. Тот стоял, отвернувшись от Мо Жаня, и в лучах заходящего солнца очертания его силуэта казались светящимися.       — Ты знаешь, мне всегда нравились за- за- за-       Изображение исказилось, последние звуки повторились несколько раз подряд. Фигура мужчины застыла прежде, чем он смог полностью развернуться, и Мо Жань не мог видеть его лица; он протянул руку, но она прошла насквозь.       Еще через несколько мгновений изображение исчезло. Должно быть, у камеры сел аккумулятор, цифровое воспоминание ушло, оставив его одного, и когда он выглянул в окно, там не было ничего, кроме темноты.       Когда Мо Жань лег на кровать, вцепившись в простыни, он попытался вспомнить вкус губ Чу Ваньнина.       Карамель. Ваниль. Сахар.       Так сладко.       «Когда я уйду, я хочу, чтобы ты продолжал жить. Не смей сдаваться. Ты должен жить, слышишь меня? Ты должен жить.»       «Живи для меня, Мо Жань».       Он дал обещание жить и должен его сдержать, хотя его сердце никогда не сможет быть целым.       Даже несмотря на то, что его единственным и вечным спутником был только этот электрический закат.