Куча детей — проблема ещё большей консистенции

***       Внимание, база, приём. Нужно подкрепление в мозг. Нехватка кислорода, приём.       Гул в ушах. Страх. Трясущиеся коленки и руки. Том давно перестал обоссываться от страха, но казалось, что сейчас особый случай. Он не трусишка, и точно не такой ссыкунишка, как его ненаглядный лучший друг. Все переигранные хорроры, просмотренные ужастики могут доказать, что он не мокрая курица. Все эти жуткие эксперименты, посещение домов с призраками, убийства, которые он совершает, преступления, которые он скрывает, его всегда бесстрастное лицо могут доказать, что его яйца достаточно стальные.       Но он всё равно чуть не мочится в штаны, когда видит перед собой прекрасную картину.       Эта картина не несёт в себе долгой истории: нет прошлого, знаменующего такое бремя, нет судьбоносного пророчества — одни чувства, эмоции и внезапное появление, как вспышки молнии сред белого дня, нарушителей спокойствия. Только настоящее. Только хардкор.       Ладно. Маленькая предыстория:       Томас не мог не тревожиться, рассматривая тёмные грозовые облака над головой. Почти угрожающе(без каламбура) чёрные, с проблесками молний и грозы(снова). Это особенно настораживало, когда через несколько часов должен был прилететь Робс, уехавший на кое-какое собеседование, связанное с постройкой ещё одной станции, но на территории совсем другого населённого пункта.       Том уже говорил своё мнение насчёт этого. Не нравится ему это. Точнее, обеспечение станции, совсем далёкой от сети лабораторий, которые хоть как-то поддерживали и влияли друг на друга. Тут совсем другой случай. ОСОБЫЙ, МАТЬ ЕГО ЗА НОГУ. Только одна станция, и только для одной цели. На очень далёкой-далёкой галактике...       Роберт и он решили, что городу не помешает экологическая помощь.       Блондин попросился подсобить в создании атомного расщепителя или луча смерти, куда можно сбагрить совсем ненужные материалы, но Роберт настаивал на своём, говоря, что природа даёт эти элементы не просто так. Все они важны, и в природе нет ничего лишнего. Как говорили философы: "Всё со всем взаимосвязано". — "Ты можешь считать меня хоть миллион раз шутом, мой дорогой Том, — однажды деликатно пригрозил Роберт на собрании лидеров страны, где присувствовали особо влиятельные боссы: — Но мы, как деятели высокоуровнего характера(как ты любишь говорить, говядо ты этакое), ДОЛЖНЫ придерживать экологическо-чистые взгляды", — после промямлил прямо в ухо, косо вглядываясь на представителей зелёных: "К тому же, не хочется, чтобы нас прикрыли из-за всяких мелочей типа слишком грязного леса рядом и отходов... И прочей лабуды. Так что... Ситуация так себе, Том". — "Какой из тебя шут, если ты — стопроцентовый экологически-чистый клоун. Без химии. А мы оба знаем, что прививка — химия. Значит ты — экологически-чистый клоун-антипрививочник, Роб. Если сразу не весь экологически-чистый цирк. Экологически-чистый цирк-антипрививочник." — "Спасибо... Удружил, бля."       Они остановились на создании станции по переработке отходов.       Прикольная штука, по мнению Тома. По той завораживающей причине, что оно почти равняется магии: вжух, вжах, ухуахах. Так сказать, Том всё ещё не до конца понимает, как Робу удалось из мыла создать желе; или из старых пакетов не новый, а сразу ебаные шины. Хотя, вместо того, чтобы из шин создавать новую, Роб решил, что прикольно было бы сделать пластмассовые тазики.       Херня со вкусом. Настолько, что иногда блондин не понимает ход мыслей своего друга.       Одни тараканы, ей богу. Хотя сам не лучше. Как в общаге жили, так и головы их стали в лишних поселенцах. Охуенно.       Том тоже должен был поехать как солидер. Но эта поездка к несчастью обломала самая подлая из всех подлых вещей вещь — доверие Роберта. Самое ни на что есть.       Блондину, будучи тем, кого Роберт считает своим самым лучшим другом, и кому Роберт доверяет больше всех на свете, пришлось остаться в четырёх стенах шикарного дома его друга —коттеджа с бессмысленными и безвкусными обоями на первом этаже(Том часто притворялся, что не знает Роба именно из-за наличия этих обоев), и медленно превращаться в того, кого он ненавидел с самого детства.       Да, ебучая нянька.       Это база, приём. Сердце принял сигнал помощи. Выполняется оксигенация. Приём.       Его с малых лет растили родители, которым ребёнок нужен только для корочки безупречного бизнесмена с семьёй, блекджеком и шикарной доминой на самой шикарной улице. Учёные-родители — это несовместимая консистенция зла, сгусток кровопролития и полного мозгоебательского дерьма.       Кто-то сказал бы: "Отрыжка Сатаны, ошибка природы, существо нечеловеческого вида...".       Томас скажет: "Мои родители".       Родаки в старости лет друг друга не терпели: пытались не пересекаться, даже забыть лица, голоса, стереть воспоминания. Зато не отставали от сына: кошмарили его мозги с каждым днём и морально трахали все извилины мозга. Поэтому Том был очень рад покинуть родительское крыло.       Он с радостью в душе не упоминал их. Никому. И со счастьем в жизни даже не вспоминал. НИКОГДА. Пока бедная Марта, миссис Смит, Роба не умерла в муках, оставив сына совсем одного.       Та самая Марта — русые волосы, светлые глаза, безупречная улыбка на пухлых губах, сейчас плавающая в формалине в глубине подвала под домом — всегда говорила о плохом предчувствии. Том не был удивлён, когда бедная-бедная Марта была полностью права, насчёт того, что из Роба выйдет не очень-то и хороший отец.       Блондин невольно вспоминал вечера: холодные и тёмные, когда он оставался дома совсем один, прижимая к груди единственную книгу со сказками.       "Быть хладнокровнее. Ты — учёный! Не время писать в штаны!", — не обоссываться от страха он научился уже давно, но быть хладнокровнее совсем не получалось.       Приём, это база. Центральная нервная система посылает сигналы тревоги. Каковы успехи с мозгом?       Том не мог отказаться. Просто... Просто ему всегда было трудно отказаться в таких моментах, когда сын Роба очень сильно напоминал ему себя.

(пустая тусклая комната с одиноким мальчиком в ней. на мальчике праздника колпак, на торте десять свечей)       Хоть он и человек науки, повидавший в жизни намного больше, чем обычный среднестатистический учёный с многолетним стажем, всё равно было совестно смотреть на пацана. Том полагал, что это из-за сходства их судеб, но старался не думать о том, что, если бы у них, двоих, была разная ситуация в жизни, то ему было бы откровенно похуй. Он не знал и знать не хотел.       75%       И вот Том, и вот целый коттедж, куча мебели, маленький ребёнок.       Единственное, что они делают: — Шах и мат! — победно восклицает Малькольм, вскинув руки вверх: — Получай, дядя Томми! Теперь ты мне должен половину своей души! — Я ничего тебе не должен, — с циничной ухмылкой говорит Том, очередной раз вальяжно похлопывая пацана по русым кудрям.       Он хитро прищуривает глаза, наклоняется ближе и спрашивает низким голосом: — Знаешь, почему?       Малькольм закатывает глаза и скрещивает руки на груди, ожидая очередного всплеска безумного учёного. — ПОТОМУ ЧТО ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ МНЕ СВОЮ ДУШУ ШЕСТЬ РАЗ, МЕЛОЧЬ, МУА-ХА-ХА-ХА!       Иногда издеваться над детками очень весело. Особенно, когда ты — взрослый, не успевший побыть ребёнком.       Ещё одна причина, почему он не против остаться в доме Роба, в том, что есть кое-что намного важнее, чем отпрыск его друга. НАМНОГО важнее. И в этом кое-в-чём сохранены все его достижения, все его прохождения, статы, скины. Его небо и солнце. Его звёзды и луна. Его сердце и душа. — Лады, пошли гонять в приставку, — резко сказал Том, мгновенно возвращаясь к своему бесстрастному "я".       Он указывает в сторону телика. Под ней, укрытая святым нимбом, сиянием из рая и ангельским пением, на стеклянном столике стоит третья плойка, так любовно выбранная Малькольмом(Роберт не знает и понятия не имеет, почему так внезапно, но он подозревает, что в этом замешан его друг, так как после покупки, Томас стал наведываться к ним с удвоеной силой).       На слове "приставка" появилась внезапная вспышка света, которая никак не была похожа на святой ореол, скорее на взрыв звезды. После взрыва тишина, потом чёрная-чёрная тьма. Свет во всём доме отключился, как по щелчку.       80%       Визг Малькольма казалось можно было услышать за одну милю, а визг самого Тома за двадцать тысяч световых километров от Земли. Это крик не смог бы удержать вакуум: ни его отсутствие консистенции, из-за которого звук не смог бы нормально распространяться, ни его бездонность. Можно представить, как на далёкой-далёкой планете инопланетяне застывают на месте и недоумённо смотрят по сторонам, гадая, что это был за звук.       Томасу нихера не видно. Очертания интерьера виднеются только в тот момент, когда на улице вспыхивает последняя молния. Потом темнота. Густая, хоть глаза выколи.       Голос Малькольма дрожит, и мальчик в шаге от того, чтобы не заплакать: — Дядя Том... — Свет вырубили. Ты это, прижмись поближе... Нет, стой. Я сейчас подойду, — сдавленно говорит блондин, на ощуп пытаясь добраться до парня.       90%       Том делает шаг туда, откуда слышал голос Малькольма, но внезапно с криком падает на пол, когда его нога натыкается что-то лежащее на полу. Большое...       И тёплое?..       Поддавшись всем инстинктам выживания, Том делает рывок вперёд, подальше от неизвестного объекта. — Том?!       Малькольму стало страшно, Том это чувствует по напряжённому голосу и судорожному вздоху. Он чувствует его рядом, подхватывает на руки и вслепую выбегает на кухню, благо знает дом наизусть и не раз жил у Смитов.       Ещё страшней становится, когда Том улавливает чей-то страдальческий вздох и голос.       Во всём доме включается свет.       Дождь на улице уже давно перестал литься, как и молнии и грозы. Но Том из стеклянной двери на веранду видит толстый слой тумана. Вот-вот оттуда выйдет жуткое искажённое дерьмо с плотью вместо кожи, издающее нечеловеческие звуки, еле перебирающие ноги и глядящее, как на еду. Будто Том —чизбургер с двойной сочностью.       Собственный образ в виде огромной булки с сыром забавляет его, придавая немного храбрости.       Малькольм сидит тихо, крепко сжимая руку Тома, и пытается не рыдать. — Чш-ш-ш, успокойся, — блондин гладит того по макушке, глазами пробегаясь по кухне.       Его сердце чуть не выпрыгивает из груди, дышать трудно, так же, как и соображать. Но Том не является Томом, если бы не думал экстраординарно: он решил посмотреть, что происходит в гостиной.       Они спрятались за серыми кухонными шкафами с серебрянной столешницой — набор приятных для глаза кухонной гарнитуры. Придающие стиль, красоту, стойкость и бла-бла-бла...       "Когда у тебя будут дети, Том... Ты поймёшь", — многозначительно пропел голос Роба у него в голове.       "Ага, хрен там, позёр", — отвечает Том своему воображению.       Отсюда ничего не мешает смотреть, есть прекрасный взор на гостинную: настенный телик прикреплён к стене и гордо возвышается над всеми остальными предметами интерьера, ковёр покорно лежит под ногами всех, белый диван вальяжно стоит у окна, а маленький стол с шахматной доской с двумя стульями по обе стороны прямо в центре комнаты.       Том храбро выглядывает из укрытия, мужественно принимая всю серьёзность ситуации, но он всё равно чуть не мочится в штаны, когда он видит перед собой прекрасную картину.       Ко всему прочему интерьеру гостиной добавились восемь маленьких тел, неподвижно лежащих на полу, на диване или столе. Кроме одного, уже вставшего.       Маленький ребёнок. Лет семи-восьми. Шатен, кудрявый шатен. Большие красные глаза, пухлые щёчки, выражение лица, как у маленького бандита: злобное, недоверчивое и страдальческое.       Ребёнок краем глаза улавливает движение и смотрит на Тома. Том, в свою очередь, ошарашенно поворачивается к успокоившемуся Малькольму, хватает того за плечи, игнорируя недоумённый взгляд, и говорит: — Твой папа — идиот.       Малькольм согласно кивает и всё равно продолжает молчать. — Такой большой идиот. Он — ребёнок во взрослом теле. Так что... Ты не удивляйся... Ты... Ты не удивишься?.. — Ч-чему?.. — Тому... Тому, если он превратится в... Ну... В малыша. — ...а?       База, приём! Связь с центральной нервной системой внезапно прервалась. Приём! ***