– the raven quoth.
10 сентября 2021 г., 13:19
Примечания:
Я влюблена в их любовь.
– И романа не кончите, ни живого, ни бумажного! – заметил Марк. Райский живо обернулся к нему, хотел что-то сказать, но отвернулся с досадой и ушёл. – Отчего ты думаешь, что он романа не кончит? – спросил Леонтий Марка. – Где ему! – с язвительным смехом отвечал Марк, – он неудачник! -- Иван Гончаров «Обрыв»
По поводу одной немецкой книги было хорошо сказано, что она «lässt sich nicht lesen» – не позволяет себя прочесть. Есть секреты, которые не позволяют себя рассказывать. Еженощно люди умирают в своих постелях, цепляясь за руки своих духовников и жалобно заглядывая им в глаза, умирают с отчаянием в сердце и со спазмой в горле – и все из-за потрясающих тайн, которые никоим образом не дают себя раскрыть. Увы-… – Опоздае-... На букву «м» предательски не хватило чернил. Эдгар с досадой потряс перьевую ручку в надежде если не на полное её воскрешение, то хотя бы на временную реабилитацию, потому что потерять такую мысль после нескольких часов абсолютно безбожной прокрастинации было бы крайне обидно. – Нет, серьёзно, По-кун, мы сейчас опоздаем! Внезапно он осознал, что фраза, механически записанная им мгновение назад, была вовсе не плодом его воображения, а вполне реальной просьбой поторапливаться. Последовать ей он, однако, не спешил, даже несмотря на то, кто стоял перед ним. – Если что, поедем на следующем, – меланхолически протянул Эдгар, всё ещё надеясь припомнить, к чему вывел это загадочное «увы». – Ты думаешь, я найду следующий?! – не унимался Рампо, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. – Он ведь отходит с той же платформы… – А если они решат перенести на другую?! – Но я же всегда с тобой. С каких конкретно пор они начали жить вместе, Эдгар уже не помнит. Их легендарная встреча, к которой он готовил себя почти шесть лет, состоялась два года назад – и закончилась таким же легендарным провалом. Однако в этот раз Эдгар не чувствовал себя ни разбитым, ни униженным и отчего-то совершенно охладел к идее отомстить, стоило только Рампо назвать его одарённым. И имел он в виду отнюдь не факт наличия способности. Талантливым. Рампо назвал его – Эдгара По – талантливым. И когда через некоторое время Рампо впервые попросил о помощи, Эдгар – он сам не знал, почему – просто не смог отказать. Ни единого раза после – тоже. А ещё несколько месяцев спустя, когда всё закончилось, он сам предложил Рампо переехать к нему, чтобы иметь возможность всегда быть рядом, когда Великому детективу понадобится добраться до работы или места преступления. На периферии сознания, конечно, возникали некоторые опасения насчёт того, как присутствие второго (считая Карла – третьего) лица может отразиться на творческом процессе, особенно когда живёшь затворником почти всю сознательную жизнь, но – удивительное дело – такое неожиданное изменение не просто не застопорило работу, а помогло Эдгару довести до ума все почти позабытые им черновики. Рампо, как оказалось, умел быть тихим – во-первых, самым серьёзным образом уважал личные границы – во-вторых и не бросал слов на ветер – в-третьих. Так что ловить мгновение, украдкой записывая феноменальный ход его мыслей, совсем скоро стало явлением таким же привычным, как и нахождение Эдгара в Детективном Агентстве, хотя того никогда не интересовала офисная работа. А вот Рампо интересовал, и даже очень. То есть, его способность. То есть, соревнование с его способностью. То есть… Успели каким-то чудом. Ну, как чудом: ногами. Едва Эдгар успел сообразить, к чему был вопрос «Это наш?», как Рампо, получив утвердительный кивок, сорвался с места и бросился вслед за прибывающим поездом с громким криком «Не успеешь – я потеряюсь, поспеши!». С чего вдруг ему в голову пришло так резво понестись через всю платформу, когда обычно лень пройти лишние сто метров, – это вопрос хороший, но сейчас куда более необходимым было собрать наконец все свои конечности и пуститься вслед, потому что про «потеряюсь» Рампо явно не шутил. «Надеюсь, он крепко держит Карла», – было последней мелькнувшей в голове мыслью, умчавшейся вдаль так же быстро, как чуть не растерявший по дороге все свои бесценные рукописи Эдгар Аллан По. – Десять очков, По-кун! – торжественно провозгласил Великий детектив, как ни в чём не бывало поглаживая Карла, примостившегося на его коленях. – Это было так необходимо? – простонал Эдгар, в изнеможении роняя своё тело на сидение напротив. Спонтанный спринт был совсем не его каждодневным ритуалом. – Абсолютно бесполезно! – Тогда зачем?.. – Мне лень ждать нового поезда. Эдгар страдальчески выдохнул. Порой он совершенно не понимал Рампо, не в силах поспеть за его хаотической энергией, и это был как раз тот случай, когда полномочия прославленного писателя были всё. Нужно было это записать. Сбоку от них сидел молодой человек. Судя по виду, немногим младше Эдгара, хотя внешний критерий далеко не всегда показателен: достаточно было взглянуть на Рампо, которого в его неполные двадцать девять иногда принимали за несовершеннолетнего. Да и сам Эдгар не шибко походил на человека, которому в январе – при мысли об этом писатель каждый раз горько усмехался – исполнилось тридцать. Парень держал у лица салфетку – только сейчас Эдгар догадался, что у того, вероятнее всего, шла кровь из носа. На синей футболке, в которую был одет молодой человек, действительно можно было разглядеть бордовые пятна, если хорошо присмотреться. Кровью были заляпаны вся грудь и воротник. «Многовато», – непроизвольно подумал Эдгар и тут же обругал собственную профдеформацию: мало ли, у кого какая реакция на перепады давления. Отложив рукопись, он открыл портфель, немного порылся в нём и всё же выудил оттуда – распечатанную, но уж какая была – пачку бумажных салфеток. Однако ни проявленное сочувствие, ни учтивое «возьмите, пожалуйста» не произвели на молодого человека ровным счётом никакого впечатления, и от его раздражительного отказа Эдгар почувствовал какую-то странную неловкость, словно нарушил чужие границы. … Какой вздор. Ему следовало как можно скорее вернуться к работе, ибо сроки поджимали немилосердно, но удержаться от того, чтобы лишний раз ненадолго остановить взгляд на лице Рампо, было слишком сложно. Равно как и отметить, что в моменты обеспокоенности у него совершенно особое выражение. Хотя, возможно, эту обеспокоенность Эдгар себе надумал сам. Итак, увы-…***
В Агентстве как на западном фронте – без перемен: шумно, суетно и совершенно невозможно работать. Так, по крайней мере, Эдгар думал первое время, пока не научился абстрагироваться от внешнего мира настолько, чтобы не обращать внимания ни на весьма неоднозначные действия Наоми в отношении Танизаки, ни на театральные проповеди Дазая, посвящённые очередному «удивительному способу самоубийства, о котором тот недавно вычитал в своей книге», ни на бурные реакции Куникиды на эти бесчисленные паясничества. По рассказам Рампо Эдгар знал, что у Детективного Агентства есть семь неразглашаемых секретов. Одним из них было, видимо, умение Куникиды фатально вестись на любую провокацию Дазая и при этом оставаться в относительно здравом уме. Или, как минимум, очень хорошо держать лицо. К слову, минусы у новой собственновыработанной способности Эдгара По тоже имелись, и главный из них заключался в том, что в моменты крайнего увлечения сигналы реального мира если и доходили до его подсознания, то довольно избирательно, иногда попросту смешиваясь с миром его историй. Хотя, с другой стороны, что есть реальность? Такое же произведение, придуманное кем-то более могущественным. В этом Эдгар никогда не сомневался и даже, признаться, немного завидовал. – Скучно. Один конкретный сигнал пробивался всё же лучше других. – Шоу закончилось слишком быстро, я даже не успел доесть все пончики! – Ты что, хотел, чтобы они закончили рукоприкладством?! – Рождённый бегать по голове не получит, а Дазай-кун желает умереть безболезненно, – протянул Рампо таким скучающим тоном, как если бы речь шла об его коробке пончиков, а не о человеческой жизни. И, к сожалению, был прав, потому как последним, кого волновали жизнь и здоровье Осаму Дазая, был, как то ни иронично, сам Осаму Дазай. – Мне скучно, По-кун, придумай какую-нибудь загадку. – Придумать загадку? – тут же загорелся Эдгар, моментально забыв и про Дазая, и про пончики, и про так и не дописанную историю. – Ну да, а что такого? У тебя хорошо получается. Если сможешь меня удивить, – Рампо хитро улыбнулся, явно обрадованный тем, что так просто завладел чьим-то вниманием. – Я поделюсь с тобой пирожными! Пирожные Эдгара заботили мало – он вообще никогда не ощущал большой потребности в сладком, но не принять участие в даже маленьком интеллектуальном состязании было недопустимо. Когда сам Великий детектив просит его о подобном, он просто не в праве отказать. Он внимательно обвёл глазами помещение главного офиса. На первый взгляд в нём не было ничего необычного, но Эдгар Аллан По не славился бы репутацией успешного романиста, не умей он подмечать мелкие детали. Внимание привлекли новые, кожаные и – что важно – весьма недешёвые перчатки Ацуши, лежавшие на его рабочем столе. Не похоже было на то, чтобы он сам купил себе эту вещь: за годы работы в Агентстве Ацуши, конечно, получил повышение, однако и при таком раскладе покупка должна была сильно отразиться на его кошельке. Да и привычка трястись за каждую копейку не исчезает по щелчку пальцев, стоит человеку получить чуть больше денег, чем обычно. При обычных обстоятельствах Эдгара бы не волновала история появления какой-то вещи (это, в конце концов, не его дело), но в условиях детективной игры… – Я думал, ты выберешь что-то посерьёзнее, – насупился Рампо, даже не дав Эдгару огласить выходные данные. – Это же элементарно! – Элементарно? – Ну, разумеется, я бы даже не использовал способность, чтобы назвать тебе имя: с этим справится кто угодно, у кого в мозгу больше одной извилины! – Хочешь сказать, ты уже знаешь, кто?.. – Не хочу, а говорю. – перебил Рампо, потянувшись к пирожному. – Но, так и быть, я готов благосклонно выслушать твою версию. Он как всегда был невероятен. В смысле, его сверхдедукция – абсолютно за гранью человеческого понимания, работающая быстро и безотказно. Хотя и сам Рампо был невероятен. Сложно объяснить, в чём именно заключалась эта невероятность – такое чувство, что во всём сразу, и потому выделить какую-то одну черту было крайне сложно, да Эдгар и не пытался. И почему-то совсем не расстроился от того, что снова не смог превзойти своего вечного соперника. Что ж, если это очередное поражение, то хотя бы пережить его нужно было достойно. – День рождения Ацуши был в мае, – начал аккуратно рассуждать Эдгар. – Сейчас конец июля, следовательно, это не подарок в честь праздника. И он точно не сам себе их купил: повода нет, а вещь не из дешёвых, вряд ли он бы решил обновить гардероб из простой прихоти. И даже если бы ему дали денег – для таких трат он слишком прагматичен. Это точно подарок и точно от стороннего лица. – И точно очень близкого Ацуши-куну, да-да, – беззаботно произнёс Рампо, будто эта информация была чем-то самим собой разумеющимся. Но Эдгар не был бы так уверен. – Недавно Ацуши спас семью очень влиятельного человека, – припомнил он. – Почему ты не допускаешь, что это выражение его личной признательности? Вдруг Рампо, который в этот момент доедал пирожное, резко прекратил жевать. В одно мгновение его вечно прикрытые глаза стали огромными, словно блюдца, и этими огромными невозможными глазами он уставился на Эдгара По. Кажется, тот допустил очень серьёзную ошибку. – Меня удивляет, что ты это допускаешь, По-кун, – строго произнёс Рампо. – Даю тебе пять секунд, чтобы восстановить свою репутацию! Эдгар заволновался. Если его неосторожное предположение вызвало такое бурное негодование, то значит, что он действительно упустил что-то очень простое, очень заметное, очень… Ну, конечно же, боже. – Они женские, – сообразил он. – У Ацуши очень маленькая ладонь: только человек, который очень хорошо его знает, мог так точно угадать с размером. – Я уж подумал, тебя подменили, – с напускным облегчением выдохнул Рампо, вернув своему голосу привычный расслабленный тон. – Продолжай. – Поэтому поводом могла служить благодарность… Или извинение. – То и другое. – То и другое? – Ну, конечно же! Потому что человек, подаривший их, не из Агентства. Эдгар понял не сразу, но, поразмыслив немного, убедился в том, что Рампо был как всегда прав. Никто из коллег не состоял с Ацуши в настолько близких отношениях, чтобы делать ему такие подарки без особого повода. Кроме, разве что, Кёки и Люси, однако финансовое положение той и другой были примерно такими же, как и у самого Ацуши – он бы просто сгорел со стыда. Но никаких изменений на лице младшего детектива не отражалось – всё было как всегда. – Но человек с очень утончённым вкусом и внимательный к деталям, – задумчиво проговорил Эдгар. – Тот, с кем часто работает Ацуши… Подожди, Рампо-кун, хочешь сказать, что перчатки ему подарил-… – Позвольте, немного отвлеку вас от ваших интеллектуальных дискуссий. Эдгар вздрогнул. Разгадывание загадок вытягивало его из реальности ничуть не меньше, чем работа над собственными произведениями. – А-акико-чан! Главный врач Детективного агентства подошла ближе. – Гляди, Рампо-кун, это, – певучим голосом протянула она, передавая пакет, который Рампо в предвкушении выхватил из её рук. – только что пришло из информационного бюро. Я думаю, тебе будет интересно. – Восторг! – самодовольно улыбнулся он, наскоро перелистнув несколько страниц и быстро пробежав их глазами. И – о-о, эту улыбку Эдгар узнал бы из тысячи. Она означала то, что в Агентстве наконец нашлась работа уровня Великого детектива. – А это, – доктор Йосано протянула Рампо лист голубой бумаги, сложенный в несколько раз. – уже от меня. Ответом послужила новая улыбка, но совсем другая. Такой Эдгар ещё не видел, и это странным образом заставляло его беспричинно волноваться, опасаясь того… Он, собственно, и сам не знал, чего, но чего-то точно. Почти не дыша, он смотрел то на Рампо, то на доктора Йосано и не понимал. Не чего-то конкретного, просто – не понимал. – Право, не стоило, Акико-чан, – и, не знай Эдгар своей склонности к романтизации, подумал бы, что Рампо растроган. – Моё личное merci, – уходя, подмигнула доктор Йосано, и Рампо опять улыбнулся. – Удачи! Эдгар невольно проводил её взглядом до самой двери и только затем среагировал на возгласы Рампо, который, судя по всему, предпринял не одну попытку воззвать к его разуму и теперь откровенно тормошил писателя, чтобы тот подал хоть какие-то признаки жизни и довёл его до места преступления. Но самого Эдгара пока что доводил только один вопрос. Что такого особенного было в этих голубых листках?***
Место преступления по иронии судьбы находилось всего в двух остановках от дома Эдгара, но даже так Рампо умудрился чуть не уехать в противоположную сторону, поэтому пришлось буквально за руку отвести его к правильной платформе, не теряя бдительности с порога Агентства до двери нужной квартиры. В комнату, в которой произошло предполагаемое преступление, вёл бесконечный коридор, заклеенный зелёными обоями с причудливым узором, хотя едва ли можно было понять его форму за бесчисленным множеством вещей, заполнявших всё свободное пространство. И без того узкий коридор снизу доверху был заставлен картинами, статуэтками, вазами, фигурками, даже потолок был увешан предметами, о предназначении которых можно было только строить догадки. Что-то во всем этом художественном беспорядке доставляло Эдгару ощутимый дискомфорт. Вещей в комнате оказалось ещё больше – к ним прибавились клинки, светильники, дуэльные пистолеты, мебель причудливой формы, шкатулки, украшения, игральные карты и ещё много чего, за что мог бы уцепиться прозорливый взгляд, но не задержался бы дольше секунды, тут же перескакивая на другой. Предметов было так много, но ни одному из них недоставало какой-то законченности, что вызывало у Эдгара почти механическое желание дорисовать, додумать, довести до ума, чтобы только голова не кружилась так сильно и горло не сдавливала подступающая дурнота. Становилось чудовищно душно. – О! Да это Рафаэль! Эдгар едва не подпрыгнул от неожиданности, с бешено стучащим сердцем развернулся – с такой неестественной резкостью, как если бы обращались к нему. Полицейский, которому, как оказалось, принадлежала эта фраза, внезапно пробившаяся в сознание Эдгара, был явно озадачен столь бурной реакцией писателя на свои слова и зачем-то решил уточнить: – Картина – Рафаэля, – он указал пальцем в сторону комода. Над ним висела неплохая копия «Сикстинской Мадонны» – действительно добротная, но, конечно, и близко не стоявшая с оригиналом, который Эдгар видел когда-то в Дрездене. – Мне радостно, что вы можете заметить Рафаэля в этой куче хлама, – пренебрежительно отчеканил Рампо. – Но нельзя ли ближе к делу? – Да, конечно, – извиняющимся тоном произнёс полицейский. – Прошу сюда. Рампо его извинения интересовали мало, равно как и обстановка необычной квартиры, больше похожей на склад антиквариата. Детектив безразлично развернулся на каблуках и твёрдым шагом направился в сторону следующей комнаты, которую, судя по виду, с трудом, но всё же можно было попытаться обозначить как кухню. – Это же он! – Точно, Великий детектив! – Собственной персоной! – подтвердил Рампо, и румянец удовольствия разлился по его щекам. … «Хорошее выражение – про румянец», – подумалось Эдгару. Нужно было быстрее его записать, и он быстрым движением руки отвернул манжет камзола, зафиксировав на предусмотрительно спрятанном там листке приглянувшуюся метафору. Рампо, не задавая лишних вопросов, быстро прошёл вглубь: на полу лежало тело, накрытое плёнкой – он спокойно стянул её, подойдя, затем снял шляпу, мгновенно посерьёзнев. Труп был женский, среднего роста, неплотной комплекции. Пока дело передавали в Агентство и детективы добирались до места, полиция успела установить личность: Ленор Курбе, двадцать пять лет, по отцу француженка, мать родом из Японии, в Йокогаму приехала на время отпуска, навестить друзей и родственников со стороны матери. Одной из них как раз и принадлежала квартира, ставшая местом преступления: хозяйке пришлось отлучиться по срочным делам в Токио, оставив всё на ушедшую из жизни Ленор Курбе. Тело было обнаружено около одиннадцати часов утра, когда одна из соседок случайно увидела Курбе-сан, распростёртую на полу в неестественной позе, затем была замечена кровь, и женщина незамедлительно обратилась в полицию. – Очень сложно было составить хоть какую-то внятную картину происходящего из-за количества вещей на квадратный сантиметр, однако… – Очень долго, с табуретом в ванной и оборванной петлёй всё и так понятно. – Как Вы-?.. – У меня есть глаза, – отчеканил Рампо, даже не поворачиваясь в сторону обратившегося к нему полицейского. – А вы не закрываете двери. Собственные глаза Эдгар пристыженно отвёл, так как момент, когда они успели пройти ванную комнату, он позорно пропустил. Великий детектив в его помощи не нуждался, но и выглядеть идиотом, пока тот работал, было недопустимо. Собравшись с мыслями, Эдгар наконец выбросил из головы навязчивые образы и сконцентрировался на деле: легкоразличимые следы удушья на шее трупа, оборванная веревка в ванной, опрокинутый табурет, но смерть наступила не в результате повешения , а от глубокой раны на шее. Походило на то, что кухонным ножом, найденным в руке Курбе-сан, она перерезала себе горло, причём действовала наверняка – шанс выжить после такой глубокой раны был нулевым. Но разве самоубийства совершаются с таким зверством, чтобы и кафель на находящейся справа от трупа стене был покрыт яркими алыми пятнами? Вещи, вещи без конца. Путают сознание и мешают мыслить здраво. Ножи, картины, глиняные фигурки, тарелки с причудливым орнаментом, стеклянный ящик с книгами, подвешенный едва ли не под потолок. Эдгар присмотрелся внимательно. Прямо поверх книг в горизонтальном положении лежала тетрадь: сложно сказать, каким образом взгляд Эдгара сумел выцепить её из общего месива предметов, но теперь смотреть на что-либо другое было физически невозможно. Вид самой обыкновенной, до пошлого реальной тетради, приносил Эдгару какое-то странное облегчение, как если бы с его спины свалилась неподъёмная ноша. Даже с высоты своего роста он едва-едва дотянулся до спасительной вещи, и результат оправдал ожидания: тетрадь действительно принадлежала покойной Ленор Курбе. Содержание пугало. Внутри было всё от обычных дневниковых записей разного объёма до мрачных рисунков и стихотворений, одно из которых гласило: Be silent in that solitude, Which is not loneliness – for then The spirits of the dead, who stood In life before thee, are again In death around thee «Безмолвен будь в уединении, что не является одиночеством – ведь тогда духи умерших, которые пребывали в жизни до тебя, снова будут в смерти пребывать вокруг тебя». Через несколько страниц в записях появилось нечто ещё более неожиданное. Феварин, тералиджен, сульпирид, трифтазин… – чем дальше Эдгар читал, тем менее понимал, как Курбе-сан вообще могла в полном одиночестве находиться в подобном помещении, где от обилия предметов в буквальном смысле кружилась голова. – Здесь довольно много препаратов, – задумчиво проговорил он. – От антидепрессантов до норматимиков, у Курбе-сан было крайне нестабильное психическое состояние, да и сегодняшняя гроза… – Дай-ка сюда, – не дожидаясь ответного действия, Рампо сам выхватил у Эдгара тетрадь, просмотрел её ровно три секунды и пренебрежительно бросил в раковину – единственный более-менее свободный клочок пространства. – Детектив, это важная улика… – начал было полицейский. – Не перебивай, когда я думаю, раздражаешь, – оборвал его Рампо. Он взял убитую за руку, тяжело вздохнув. На некоторое время в помещении воцарилось томительное молчание.Ветер ночью повеял холодный из туч И убил мою Аннабель-Ли.
Эдгар не знал, к чему припомнил эти строки, и досадливо сморгнул наваждение. Всё же окружающая обстановка плохо воздействовала на него, мутя голову, словно под опиумом. Все ждали вердикта Великого детектива. Тот безмолвствовал ещё ровно минуту, а затем негромко проговорил: – Самоубийство. – Вот и мы о том же, детектив-… – Да нет же, ты что, идиот? – раздражённо перебил Рампо. – Я имею в виду, просто самоубийство – так бестолково обставлять своё преступление, он правда верит, что провернёт такой дешёвый трюк и останется незамеченным? – Но сорванная верёвка, опрокинутый табурет, эта странная тетрадь, в конце концов! Очевидно же, что после первой неудачной попытки суицида она предприняла вторую, которая и повлекла за собой смерть, разве нет? Невозможно медленно поправив съехавшие с носа очки, Рампо наконец соизволил повернуться лицом к полицейскому. – Очевидно – кому? Он выглядел страшно. Не вступал в дебаты, не высмеивал всеобщее заблуждение и даже не начинал язвить, но отчего-то становилось не по себе при виде его – такого. – Взгляните на это, – Рампо выудил из кармана небольшую записную книжку. – Она лежала на комоде, где висит картина Рафаэля. «Когда только успел?» – поразился Эдгар и тут же ощутил съедающую досаду за то, что так увлёкся рассматриванием антуража, что оставил без внимания столь значимую улику. Рампо же не смотрел ни на что из того, на что смотрел Эдгар, как если бы вокруг него были голые серые стены, но Рампо видел лучше, чем кто-либо. Именно поэтому он и был Великим детективом. – В записной книжке листок бумаги, – продолжал Рампо. – в тетради такой же. – И что с того? – Сложи, пожалуйста, два плюс два, – раздражённо процедил он. – Курбе-сан левша: она пишет перьевой ручкой, такие очень пачкают и пальцы, и бумагу – чтобы не запачкать руки, она подкладывала эти листки. Труп лежит справа от стены: капли крови разбрызганы по ней таким образом, как если бы рана была нанесена одним резким размашистым движением. Нож у трупа также в правой руке: даже если бы Курбе-сан поддалась истерике и захотела во что бы то ни стало прикончить себя, стала бы она делать это нерабочей рукой – в невменяемом состоянии?! «Получается, Рампо брал её за руку для того, чтобы проверить, где могли остаться следы от ручки», – с изумлением догадался Эдгар, всё менее поспевая за ходом мысли и всё сильнее торопясь записать каждую деталь на манжете. Великий детектив работал профессионально, не совершая ни единого лишнего действия, – сколь же наивно со стороны Эдгара было приписывать ему эту бестолковую, неразумную сентиментальность. – Окно первого этажа – непредусмотрительно не заколочено, ведь все люди вокруг – старые знакомцы, а район один из благополучнейших. Единственная защита – от насекомых – вот и москитные сетки, – Рампо указал пальцем на шкафчик с цветастой посудой; за ним действительно стояли все четыре – по количеству окон в помещении. – Около двух часов ночи разразилась страшная гроза – в одной из сеток даже остался мокрый лист, подтверждая то, что они были на окнах сегодня ночью во время грозы. Кроме одной, она полностью сухая – именно её сняли первой. – Но какой великий смысл вынимать их все, вместо того, чтобы вставить назад одну? – А вот это уже очевидно – потому что он не мог вставить их обратно. Руки тряслись слишком сильно, – Рампо поправил очки, отразив светивший в них солнечный луч. – Он не планировал этого убийства. Он вообще не планировал, что кто-то окажется в доме в эту ночь. Хотел быстро украсть и скрыться. – Как будто тут можно понять, что пропало, – фыркнул ещё кто-то из полицейских. Эдгар был с ним солидарен. – На то и расчёт, неужели так сложно догадаться? Нож, лежащий в руках Курбе-сан, к преступлению отношения не имеет. Её убили китайским кинжалом, коллекция которых висит в коридоре: два в белых футлярах и два в чёрных – как инь и ян. Не хватает центрального, что совместил бы оба начала – им и было совершено преступление. Итак, войдя через окно в кухню – оно, кстати, дефектное, так что препятствия не представляло… Только сейчас Эдгар заметил, что рама приоткрытого окна была немного скошена вправо. – …он приступил к поискам. В этот момент проснулась Курбе-сан, обнаружила постороннего – представляю, как они испугались друг друга – убийца очнулся первым и схватил её за горло, но только чтобы усыпить, не более. Судя по всему, она проснулась раньше, чем он ожидал, и издала резкий звук – в мусоре как раз лежит битая ваза, которая должна стоять во-он там. Рампо указывал на комод – круглое пространство в центре было темнее основного цвета и, в отличие от основной поверхности, не было покрыто пылью. На нём точно что-то стояло, причём очень долгое время – Эдгар не удивился бы, если бы услышал, что предполагаемую вазу с её «настоянного» места не убирали годами. Ещё менее, если бы узнал, что с самого момента её появления в этом доме. – Итак, вор, к тому моменту уже нашедший нужный кинжал, от неожиданности дёрнулся – беря во внимание его состояние, движение было больше похоже на судорогу – а Курбе-сан, как то ни прискорбно, просто попала под удар. Таким образом… – …всё, что оставалось преступнику – обставить самоубийство и скрыться, ведь дверь захлопывается автоматически, – поражённо договорил Эдгар, впервые за время расследования решив вставить своё слово. – Вот видишь, проще простого. Рампо довольно развернул блестящую обёртку и положил в рот шоколадную конфету. Эдгар не переставал записывать, молясь лишь на то, чтобы не потерять ни одного звена логической цепи, столь складно выстроившейся благодаря сверхдедукции Рампо. – Тогда нам вновь следует вернуться к списку подозреваемых, – со смиренным вздохом проговорил полицейский. – Нет нужды, – жуя, ответил Рампо. – Во-первых, ваш хиленький список бесполезен, потому что преступника там нет. Во-вторых, убийцу я знаю в лицо. – И кто же это? – Человек толпы, который не смог в ней скрыться, – загадочно улыбнулся Рампо. – Вы говорите туманно, детектив. – Гроза задержала его достаточно, чтобы мы с По-куном столкнулись с ним сегодня утром. Впервые с момента начала расследования Рампо повернулся к Эдгару в ожидании то ли подтверждения, то ли какой-то немой поддержки, и Эдгар готов был дать её всю и ещё столько же, если бы только понимал, о чём идёт речь. И с каждой секундой, что не мог заставить себя понять, видел, как медленно яркие зелёные глаза, полные волнительного ожидания, помутнели под тяжестью мрачного разочарования. – Руки! – почти взмолился он. – У него же абсолютно чистые руки! Только сейчас Эдгар потихоньку начинал понимать, что Рампо, кажется, имел в виду того молодого человека, с которым они ехали сегодня в поезде, однако вникнуть в суть того, что имеет в виду Рампо, при чём тут руки и какое отношение факт их чистоты имеет к расследуемому делу… – У тебя что, память отшибло? – у Рампо дрожали губы. – Ты же подходил к нему и стоял рядом с ним целую минуту! Или у тебя без твоих бумажек из головы всё выветривается?! Неужели ты этого не помнишь?! Эдгар не помнил. Желал бы вспомнить, но, как ни старался, ничего не мог выудить из памяти: в его голове не формировался ни один визуальный образ, хоть как-то связанный с руками загадочного молодого человека из поезда, и Эдгар с прискорбием понимал: задай Рампо вопрос напрямую, он бы не смог дать ответа. Потому что он не был Великим детективом. – Когда у человека течёт из носа кровь, – объяснил Рампо после того, как наскоро рассказал о молодом человеке из поезда. На Эдгара он так больше и не смотрел. – Первый естественный посыл – вытереть её руками. Его руки были чисты, будто вымыты с мылом. – А если у него были влажные салфетки? – Он сидел с запрокинутой головой всю дорогу – это почти тридцать минут. Когда мы вошли, он уже сидел. Расстояние от предыдущей остановки до нашей – около семи минут. То есть, он просидел так минимум тридцать семь минут. Если у человека столь сильно идёт кровь из носа, последнее, что он сделает – это вытрет руки. Когда убедится, что всё точно закончилось. Но на них не было даже пятна, – Рампо понизил голос. – зато их было достаточно на груди и воротнике. Осознание привело в движение все мыслительные процессы сразу – вердикт ещё не был оглашён, да этого и не нужно было – в одно мгновение всё так ровно и грамотно встало на свои места, картинка сложилась воедино, и Эдгар не знал, готов ли он ликовать от внезапного осознания или же вновь повержено прятать в руках лицо, ведь он сам обратил внимание на то, что крови было многовато, но не придал этому ровным счётом никакого значения, в то время как Рампо… Он просто не мог поверить: какой же, однако, хитрый ход – всю дорогу имитировать кровь из носа, чтобы не вызывать подозрений относительно своего внешнего вида… – Записал, По-кун? – вдруг обратился к нему Рампо, рывком вытягивая его из раздумий. – Не забудь прибавить, что небо голубое и трава зелёная, а то ненароком забудешь! От неожиданности неверная рука выронила карандаш, двух миллиметров не донеся его до кармана камзола. Рампо безмолвно проследил за траекторией упавшего предмета: как он, совершив феерический поворот вокруг своей оси, с глухим звуком упал на испачканный кафель и укатился куда-то под стол. Иной раз никто и не заметил бы такой мелочи, но сейчас глухой звук от падения разрядом пронзил уши всех присутствовавших. Браво, По-кун, – неумолимо читалось в лице Великого детектива. Погаснув, искра испуга растеклась по организму тягучим, впечатывающим в стену стыдом.***
Рампо как всегда не составило труда с точностью до квартиры вычислить адрес преступника и место, в котором он спрятал украденную вещь, ставшую орудием убийства. Пристыженный, Эдгар мог лишь тихо стоять в дверях, сознавая не без досады, что сегодня он сплоховал и непременно должен исправиться, написав для Рампо что-нибудь необычное. В ближайшем супермаркете они, казалось, были первыми покупателями за день: из-за слабого жёлтого света, столь неуместного средь бела дня, окружающая их пустота ощущалась острее обычного, однако куда более тревожила совсем не она, а та глубокая задумчивость Рампо, которую Эдгар заметил, когда они покидали место преступления. Он всегда был молчаливее обычного, когда размышлял, и Эдгар непременно слукавил бы, если бы стал отрицать, что в иные моменты любовался этой редкой, неприсущей Рампо серьёзностью, но сегодня для неё не было никаких предпосылок. Задание было выполнено блестяще, сомнений быть не могло, – и от того лишь неспокойнее становилось на душе. Когда они остановились напротив стенда с шоколадом, Рампо всё так же отрешённо засмотрелся куда-то вбок, и Эдгар уже начал было волноваться всерьёз, как вдруг Рампо резко повернулся к нему и с привычной игривостью в голосе сказал: – Попробуй разгадать, какой мой любимый. – В смысле угадать? – Я что, похож на продавца из киоска? Угадывают номер лотерейного билета, а я прошу тебя разгадать! Тем более, – он подмигнул, и Эдгар завороженно затаил дыхание. – Я думаю, ты без труда с этим справишься. Легко сказать. С момента начала их сожительства сладостей в доме у Эдгара стало пребывать огромное количество и на любой вкус. Рампо любил, когда его баловали, а Эдгару его маленькие радости ничего не стоили, однако о предпочтениях почему-то речи не велось: Рампо всегда говорил, если что-то ему не нравилось, но никогда не выделял фаворитов. Либо же Эдгар по собственной рассеянности не замечал, что́ исчезало из буфета быстрее всего. События Рампо не торопил и комментариев к происходящему не давал, позволяя думать спокойно, но и без слов было понятно, что затягивать с решением не следует. Верить его внешней расслабленности было большой ошибкой многих – Эдгар знал, что тот каждую секунду делает для себя какие-то выводы, вот только их содержание чаще всего оставалось загадкой. С таким же несчитываемым выражением лица Великий детектив смотрел на него и теперь. – Вот этот, – Эдгар взял с полки плитку в голубой обёртке – достаточно средней стоимости и без всякой начинки. Рампо молчал. Не опровергал, но и поддержать сказанное совсем не спешил. «Ждёт объяснений», – догадался Эдгар. – «Чтобы убедиться, что ответ дан не наугад». – После прочтения одного из моих романов ты сказал, что не всегда лучшая история равняется истории самой «навороченной», – он изо всех сил старался игнорировать пересохшее горло и внимательно следил за каждым изменением мимики Рампо. – Нужно просто уметь правильно поставить вопрос, а он чаще всего оказывается почти до смешного простым, вот я и подумал, что, может быть... Реакции не последовало. Не угадал. Не разгадал. Великий детектив поверил ему – в него – и он не сумел оправдать ожиданий. ... – Я просто пошутил, не делай такое испуганное лицо! – рассмеялся Рампо. – Так я прав? – Был бы на сто процентов, если бы не боялся собственных предположений. Детективы ведь на то и детективы, чтобы уметь поставить все возможные вопросы и выбрать из них тот, что подходит больше всего, – хитро улыбаясь, он многозначительно коснулся лба кончиком указательного пальца. Эдгару нравилось видеть его таким. – А Великие детективы? – не удержавшись, спросил он. – Великие детективы сразу задают правильный! Рампо улыбался. Пока они шли на кассу – тоже. Эдгар очень надеялся, что из-за чёлки не было видно его напряжённой борьбы с самим собой, чтобы ради приличия хоть на мгновение отвлекаться на что-то другое. – Твой шоколад, – протянул он купленную плитку, как только за их спинами закрылась дверь супермаркета. – Это не мне. Он для тебя. Пришлось несколько раз моргнуть, чтобы убедиться в том, что это не шутка. – Мне… Мне очень жаль, что я так сказал, когда мы были на задании! – на одном дыхании выпалил Рампо, не глядя Эдгару в глаза и почти без единого пробела между словами. – Это было неправильно, тебе было так неприятно, и я… Я совсем не должен был так говорить, вот!! Щёки у Рампо горели, он беспокойно переступал с ноги на ногу, не зная, куда себя деть, пока Эдгар пытался сообразить, о чём идёт речь и когда его так умудрились обидеть, что он этого не заметил. И вдруг осознал. – Ах, вот ты о чём… – наконец вспомнил он. – Всё хорошо, я-… – Ну вот и отлично, когда хорошо! – весело перебил его Рампо и зашагал дальше. Для понимания произошедшего понадобилось времени несколько больше, чем длился их диалог. Уголки губ поползли вверх сами собой. Подарить Эдгару шоколад, минуту назад купленный на его же, Эдгара, деньги – так мог только Рампо. Но в искренности его раскаяния Эдгар не сомневался ни одного мгновения, да и не мог сомневаться, даже если бы захотел. Частые осторожные взгляды в его сторону на протяжении всей их прогулки слишком хорошо говорили сами за себя: Рампо непревзойденно раскрывал преступления, но, как вдруг оказалось, совершенно не умел скрыть собственного. Ему, Великому детективу, действительно было не всё равно. Чтобы не смущать Рампо ответным взглядом, Эдгар решил сфокусироваться на чем-нибудь другом. «Weimarer Hochzeit». Так назывался тот шоколад в голубой обёртке, и Эдгара это весьма позабавило – он сам однажды попался на этот древний, как мир, каламбур, за который краснел перед всей кафедрой, абсолютно по-профански переведя «Schiller und Goethe hatten ihre Hochzeit in Weimar» как «Шиллер и Гёте праздновали свадьбу в Веймаре» вместо «Шиллер и Гёте переживали в Веймаре свой расцвет». Как иностранцу ему, разумеется, простили незнание второго значения слова Hochzeit, однако не посмеяться было трудно. Сдержать чуть заметной улыбки и чуть более шумного выдоха он не успел. – Ты говоришь по-немецки. – тут же среагировал Рампо, как всегда констатирующим тоном. – Немного… – растерялся Эдгар, не ожидавший, что тот решит обратить внимание на его мимолётную ностальгию, но, похоже, Великому детективу замечать подобного рода детали положено было автоматически. – Не нужно так себя принижать только из-за того, что у тебя западает один звук, – Рампо исподлобья посмотрел на него. – Ты совершенно себя не ценишь. – Как ты узнал? – Очень просто: когда ты говоришь по-японски, у тебя иногда проскальзывает родное «ar», – Рампо произнёс его на английский манер, слегка касаясь кончиком языка альвеол. – Я немного слышал немецкий, один из наших клиентов был родом из Германии и то и дело отвлекался на звонки по работе – я ещё тогда обратил внимание, какой специфический у них звук: произносится нёбным язычком, как французский, но не такой раскатистый, а будто скользящий, или просвистывающий, или что-то такое, но тебе ощутимо сложно так перестраивать артикуляцию. – Всё верно, – со вздохом признал Эдгар. – Где ты выучился? – Ты ведь сам можешь всё легко понять. – Это совсем не интересно! – по-детски насупился Рампо. – Мне хватит десяти секунд, какой от этого смысл? Я хочу, чтобы ты сам мне рассказал. Эдгар знал такого Рампо: разговаривая непринуждённо, он мог оставаться совершенно серьёзным – эта черта его характера нередко проявлялась на работе, в обычное время – почти никогда. Амплуа взрослого ребёнка было для него куда более привычным, потому оставалось только гадать, с чего вдруг Рампо решил повернуть их беседу в подобное русло. Значит ли это, что она показалась ему чем-то значимой? – Я… Дело в том… – Эдгар прочистил горло, чтобы придать голосу твёрдости. – Я учился в Йене, в университете имени Шиллера – том самом, где он был профессором и читал свои лекции по литературе и истории. Потом там же образовался кружок йенских романтиков, с которых началось целое течение в европейской культуре… Эдгар не знал, зачем он всё это рассказывал. Ни его литературоведческий экскурс, ни спонтанно последовавший за ним краткий обзор философских идей Шлегеля, ни рассказ о заслугах университета никак не относились к теме вопроса и в любой момент могли быть прерваны, причём в достаточно грубой форме – Рампо не выносил пустословия, да и говорить обычно предпочитал сам. Но Рампо не перебивал. Более того – слушал. И Эдгар не смог остановиться. – А ещё у нас защищался Карл Маркс! Я сам вообще-то собирался защищаться… – вдруг вспомнил Эдгар о том, что вопрос изначально был про него. – уже видел, как мне торжественно вручат диплом докторанта, потом дадут место, потом позволят читать лекции, и я взойду на кафедру и… – Почему тогда не защитился? – Почему?.. Романтический порыв сошёл на нет так же быстро, как расцвёл. Увлёкшись, Эдгар не заметил, как сам приставил к виску дуло пистолета, когда невзначай упомянул тему своего разрыва с университетом. Потому что на самом деле причина была. Был. – Решил, что литература подходит мне больше, – наконец сказал Эдгар. – И ты выбрал её? – И я выбрал её. В конце концов, не скажет же он Рампо, что в последние годы обучения увлёкся детективными романами, решив заделаться первоклассным сыщиком, а затем снискать мировую славу, самодовольно описав свои похождения в серии романов (вот уж где точно пригодился бы весь его богатый филологический пласт!) – но все эти грёзы в одночасье были втоптаны в грязь, как только Эдгар встретил его – Великого детектива – и после своего разгромного поражения так разочаровался в себе, что бросил в огонь уже начатую диссертацию и отрёкся от всех своих прошлых заслуг?! Потому что, униженный и оскорблённый, не мог более думать ни о чём, кроме реванша?! В какой вообще форме людям принято сообщать такие вещи? Оставалось лишь уповать на то, что Рампо не применит способность, потому что тогда… Эдгар не знал, что тогда. И не мог объяснить, по какой причине столь сильно боялся узнать, как бы отреагировал Рампо на то, что у Эдгара По от него есть секреты. Но уличать его во лжи Великий детектив не спешил. По крайней мере, пока. – Специалист из тебя тоже вышел бы очень хороший, – только и сказал он. – Ты действительно так считаешь? – Эдгар не мог поверить услышанному. – Сразу же, как только перестал бы отвлекаться на всякий бред. – Бред? – Разумеется, бред! – воскликнул Рампо. – Так любить своё дело и стесняться какого-то акцента – это же просто нонсенс! – Это другое… Но Рампо уже не слушал и, вздёрнув нос, молча шагал по набережной. Он не любил, когда ему возражали. Откровений, впрочем, и так было слишком много. – Прочитай мне что-нибудь! Сначала Эдгар решил, что ослышался, но, несмело повернув голову в сторону своего собеседника, встретил прямой взгляд зелёных глаз. – Я серьёзно, Эдгар-кун, – Рампо редко переходил на имя, и каждый раз делал это очень неожиданно и как-то волнующе. – Дело ведь не в акценте, а в тебе. И я прошу тебя прочитать мне что-нибудь. Wahl ist Qual, припомнилось известное немецкое выражение, означающее «выбор есть му́ка». Хотелось так просто – тут же и без раздумий – выдать что-то особенное, что прозвучало бы сразу и коротко, и хорошо, и уместно, ведь Рампо ждал, но каждую секунду мог перестать. Эдгар нервно вытер моментально взмокшие руки о полы камзола. Мысль судорожно перепрыгивала с лирики на прозу, не в состоянии преобразоваться в хоть сколько-нибудь связный немецкий текст, который мог бы впечатлить Великого детектива, однако… Сам Великий детектив, кажется, совсем не ждал того, что его впечатлят. Все уже привыкли к тому, что Великий детектив, несмотря на свой небольшой рост, на всё глядит свысока. Потому что его взгляд – оружие. Острый, прямой, мгновенно анализирующий: таким оценивающим взглядом он выбирал себе дело, с таким же раскрывал преступления. У Рампо был взгляд проницательный. И Рампо смотрел снизу вверх. Так Эдгар, неожиданно для себя обнаружив эту простейшую истину, просто прочитал наизусть первое, что пришло ему на ум, не вкладывая в прочитанное никакого дополнительного смысла. – Что это? – тихо спросил его Рампо, когда он закончил. – Ода «К радости» Шиллера. – Тебе радостно, когда ты читаешь её наизусть? Эдгар никогда не думал об этом в таком ключе. В его студенческие годы ода «К радости» служила чем-то вроде отличительного знака – «своим» мог считаться только тот, кто знал её от начала до конца. Её читали на все праздники – в первую очередь на закрытие сессии, конечно же, торжественно шествуя целой компанией по улице Семнадцатого июня до площади Лютера и дальше. Но сейчас он смотрел в самые зелёные на свете глаза Рампо и видел в них то, чего никогда не ожидал увидеть прежде – настоящий, неподдельный интерес, для которого не нужно было ни изощрённых убийств, ни сложных загадок, ни романа в тысячу страниц. Поэтому, вздохнув, наконец, полной грудью, Эдгар абсолютно честно ответил: – Да.***
– Невозможно. Негодовал Рампо страшно – в последний раз Эдгар видел его таким, когда в начале июня из правительственной лаборатории выкрали химикаты, и руководитель эксперимента громко отказался от услуг Великого детектива, вульгарно окрестив их «детским лепетом». И хуже всего то, что похитителей-то Рампо нашёл, вот только и так заниженных ожиданий не оправдал, потому что кейс оказался пустым – кто-то перехватил содержимое раньше. По словам Ацуши, в подвале они натолкнулись на мафию. Точнее, на одного мафиози. И он спас им всем жизнь. Как бы то ни было, задания детективы не выполнили, и репутация Рампо пострадала. Провал операции его волновал несильно, но вот насмешливых комментариев в свою сторону Великий детектив сносить не мог, хотя и пытался задирать нос и играть безразличие. Почти две недели, что Рампо не мог отойти от случившегося, у Эдгара душа была не на месте, однако тогда все действительно было серьёзно. Убийство Ленор Курбе по факту было рядовым делом, каких они раскрывали тысячи, но по какой-то непонятной причине Рампо был взбудоражен не на шутку. И дело даже не в том, что он допустил ошибку. Как раз наоборот. – Это же не имеет никакого смысла! Преступника взяли в тот же вечер, ожидаемо обнаружив в его квартире и украденный кинжал, и пока не отстиранную кровь. Состояние молодого человека было маловменяемое: даже спустя трое суток, когда Рампо наконец смог поговорить с ним, тот был бледен, как стена в комнате для допросов, и на вопросы отвечал с переменным успехом. Через месяц было назначено заседание суда, и Рампо обещал выступить на нём, дабы доказать аффективность поступка, ведь даже кражу он совершал не для себя, однако... – Он не желает, чтобы я называл её имя в суде. Этот прокля́тый кинжал принадлежал семье девушки, с которой он встречался, но та родственница Курбе-сан ни под каким предлогом не хотела ни продать, ни отдать его, потому что весь этот хлам, что мы видели в её доме, принадлежал её покойному мужу. А раз купля-продажа совершена, то вещь принадлежит ей по закону, и право не хотеть ни отдавать, ни продавать всецело принадлежит её обладательнице. Парень стал просто орудием, а Курбе-сан оказалась в ненужное время в ненужном месте. Рампо нервно потёр ладони. Его импульсивная озабоченность пугала Эдгара – пугала именно оттого, что тот не мог помочь ничем, кроме как слушать. – И вот он смеет умолять меня говорить, цитирую, «всё, что угодно, только не вовлекать её в дело», это же просто сюр! Причина, мне нужна причина, По-кун, – чем отчаяннее Рампо пытался отрицать, тем в большее приходил возбуждение. – Совсем молодой человек, твой ровесник, только что начал идти в гору и – бах! – в один момент ломает себе жизнь – только из-за какой-то там «любви»?! Кража со взломом, непреднамеренное убийство, попытка перебросить вину на жертву: ты правда думаешь, что человек в здравом уме стал бы проворачивать такую сложную схему просто потому, что это необходимо объекту его воздыхания?! – Полагаю, что стал бы. – проговорил Эдгар, всё ещё не понимая причины такого бурного волнения. Рампо уставился на него огромными глазами. Ответ его очевидно не удовлетворял. – Должна же быть в таком безрассудстве какая-то логика! – никак не унимался он. – Но что, если в безрассудстве и логика? – Я не вчера родился, это же абсолютно противоречит всем законам здравого смысла! Чудо, если ему не дадут пожизненного, и ты говоришь мне, что это того – стоило?! – Разумеется, ни грамма не стоило, и мне тоже очень жаль, – Эдгар старался звучать как можно спокойнее, но голос подводил его. – Но не нужно искать рационализма в чувстве, которое рациональному объяснению не поддаётся. Ты ведь тоже пойдешь на всё ради своих друзей из Агентства, например. – Они – моя семья. – Возможно, она для него стала семьёй. – Не слишком ли поспешно впускать в свою семью нового человека уже через пару месяцев? – иронично заметил Рампо. – В момент, когда в человеке разгорается сильное чувство, он скорее последует ему, а не рассудку... – Тогда любовь – для идиотов! – заключил Рампо, отвернувшись. – И придумана тоже идиотами – что и требовалось доказать! Где-то в области солнечного сплетения больно кольнуло. – Но как же тогда любовь к своему делу? – вдруг патетически начал Эдгар. Он бы смолчал, но что-то в категоричных словах Рампо ощутимо задевало его за живое. – Она – тоже для идиотов? – Это другое, – бросил Рампо, всё также не поворачиваясь. – Нет, Рампо-кун, не другое. – зачем-то настоял Эдгар, совершенно не к месту прибавив: – Для Новалиса, например, точно не другое. Рампо, вопреки ожиданиям, слегка развернулся к нему. – А что было у Новалиса? – Ты… Правда хочешь знать? – Я же не читал, это ты у нас специалист, – пожал плечами Рампо, раздражение которого начало постепенно угасать. – Поэтому – давай. Расскажи мне. Эдгар пристально просмотрел на него. То, о чем Рампо просил его рассказать, было построено на глубоко чувственном восприятии и очень мало соотносилось с картиной мира обычного человека, ещё менее — с картиной мира Великого детектива. Но Рампо не был расположен ни анализировать, ни спорить, и от непривычной мягкости его взгляда внутри разливалось невозможно приятное согревающее спокойствие. Эдгар не решался ещё совсем недолго. А затем выудил из портфеля небольшую видавшую виды книжку. – «Генрих фон Офтердинген», – без запинки прочитал Рампо, хотя произведение со сложной немецкой фамилией в названии видел точно впервые. Его наблюдательность как всегда была исключительной. – Новалис задумывал его как роман о художнике, в котором изложит свою философскую концепцию, – воодушевлённо начал Эдгар. – так что, считай, сейчас в моих руках учебник раннего романтизма. Наскоро, но довольно складно он перевёл стихотворное Посвящение. – Генрих, юноша лет восемнадцати, не может уснуть от того, что мечтает увидеть Голубой цветок, – Эдгар зачитал несколько строк по-немецки, чтобы удобнее было распутывать синтаксис. – «Мне чужда алчность, лишь по Голубому цветку тоскую я», говорит он, «он – цветок – , – уточнил Эдгар. – неустанно занимает мой разум, и о чем-либо другом я не могу ни писать стихи, ни думать» – я специально перестроил предложение, чтобы чётче улавливался смысл, однако это довольно сложнопереводимое место, в оригинале «ich kann nichts anders dichten und denken» может означать и «я не могу ни думать, ни писать стихи иным образом». Так или иначе, Цветок настолько сильно занимает его мысли, что даже стихи Генрих может писать лишь о нём, что говорит о безумно сильном, искреннем чувстве, когда всё твоё существо сосредоточено на источнике вдохновения, и нет в мире ничего важнее и желаннее его. – Это экстаз. – Это любовь, Рампо-кун. Генрих влюблён – не просто в некий Цветок, но в красоту, и способен познать её именно оттого, что влюблён. Отец его тоже видел этот сон, но не последовал ему: прошел сквозь пещеру, очутился на горе, залитой светом, и даже ощутил то же самое чувство, но свёл его на нет и так и остался обычным человеком. Ранний романтизм как раз и утверждает, что у всех нас есть предназначение, просто не все вольны или в состоянии ему следовать. Но Генрих идёт до конца и, заметь, в отличие от отца, он совсем без провожатого, потому что бессознательно сознаёт, куда ему нужно идти. – Эдгар перевернул ещё несколько страниц, со стороны казавшихся почти чёрными из-за бесчисленных карандашных пометок. – Во сне он блуждает в потёмках, в абсолютном беспросветном вакууме: здесь нет даже музыки, а во внешнем мире всё пронизано ей, потому что она для романтиков высший вид искусства. А потом Генрих выходит на свет. – И находит Голубой цветок? Эдгар неловко вздохнул. – Этого я не знаю, – слегка улыбнулся он и смущённо потёр ладони друг о друга. – Новалис умер прежде, чем дописал свой труд. Но если верить Людвигу Тику, который был коллегой Новалиса, то – да, находит. И достигает гармонии с природой. Плохо. Теперь его слова не звучали так же убедительно, как прежде – Эдгар заметил это по тому, как изменился взгляд Рампо, однако истолковать его с той же точностью, с которой сделал бы это Великий детектив, он не мог. – А что по этому поводу думаешь ты? – Я склонен ему доверять. – То есть – чужим выводам? – Рампо странно прищурился. – Не совсем так. Просто иначе быть не может, ведь Генрих – воплощение истинного творца, а голубой цветок – всего лишь метафора его неугасающего вдохновения, вот и всё. С минуту они оба молчали, но их молчание не было ни гнетущим, ни напряжённым. Как никогда было важно подобрать слова. – Так значит, это – то, к чему ты стремишься? – наконец задумчиво произнес Рампо. – К этому стремятся все художники. – К тому, чтобы блуждать в потёмках, а затем выйти из них? – К тому, чтобы, выйдя, увидеть красоту. И если её видят только влюблённые, то да – он хотел бы влюбиться. – Да, только вот ты не увидишь никакой красоты, если и дальше будешь отращивать свою чёлку, – оживился Рампо, и Эдгар даже не успел заметить, в какой момент Великий детектив оказался к нему настолько близко. – Право, По-кун… Вдруг чужая ладонь ласково накрыла его глаза, и Эдгар в растерянности моргнул, не сразу сообразив, что Рампо намеревается сделать, но тот всего лишь откинул назад его бесконечную чёлку и, придерживая её (заколоть всё равно было нечем), посмотрел прямо в открывшееся лицо. – Ч-что-то не так?.. – заплетающимся языком произнёс Эдгар, едва вспоминая о необходимости дышать. – Да нет, просто… – Рампо вдруг стал совсем близко (хотя, казалось бы, куда ещё?..). – Знаешь, у тебя невозможно красивые глаза. ... В один момент Эдгар словно перестал существовать. Мысли не путались – они стихли, как стихли и время, и пространство, и любые другие внешние явления, и внутри этой всепоглощающей тишины вдруг затеплилось что-то волнительно-лёгкое, что-то такое иррационально-восторженное, на грани того, чтобы вспыхнуть, как свечка, и тут же рассыпаться в прах. Странно, очень странно. – По-кун? Как же Эдгару странно... – Ты не болен? Он почти не слышал вопроса, догадываясь о смысле лишь опосредованно. Рампо, как оказалось, был непривычно взволнован: смотрел тревожно, тыльной стороной ладони зачем-то трогал Эдгару лоб... – Ты весь горишь, и у тебя щёки красные, – ответил Рампо на так и не заданный вопрос. Повисла неопределённая пауза. Эдгар надеялся, что она прекратится сама собой, и Рампо сжалится и сделает вид, что ничего не произошло, но тот закрывать глаза не собирался отнюдь. Даже Карл, прежде мирно сидевший на его плечах, вдруг зашевелился, ощущая явные изменения в состоянии своего хозяина. – Просто… – неопределённо начал Эдгар, силясь изобрести человеческое объяснение, и непонятно, чем бы оно закончилось, если бы некие высшие силы не послали ему доктора Йосано. – Рампо-кун! – весело окликнула она, таинственно улыбнувшись. И Рампо опять просиял, увидев её. Что-то в области солнечного сплетения болезненно сжалось. – У нас дело? – У вас – нет, но я по делу – подмигнула Йосано, протягивая ему сложенную вчетверо бумажку. Точно такую же. Голубую. Эдгар никогда не позволил бы себе подсмотреть в чужое письмо, но от того, как широко улыбался Рампо, смакуя каждую прочитанную строчку, становилось как-то… Не по себе? Мягко сказано. Его захлёстывал тот самый непонятный, прежде неведомый ему трепет, почти схожий с ужасом, какой он так часто описывал в своих жутких романах, но никогда прежде не испытывал сам. Когда горло пересыхает, в животе всё переворачивается, а сердце то замирает, то набатом грохочет в ушах. Что она приносит ему на этих голубых листках?! – И ещё кое-что, – прибавил Рампо, когда дочитал до конца. – С По-куном что-то не так. Эдгар вспыхнул. – Что-то случилось? – Йосано перевела взгляд на него. – Никаких проблем, – сухо ответил Эдгар, усилием воли унимая дрожь в руках. – Мне не нравится твой вид, – внезапно совершенно серьёзно сказал Рампо. – Пожалуйста, позволь Йосано-сан хотя бы осмотреть тебя. Все, включая Карла, смотрели с нескрываемым беспокойством, что вызывало не присущее Эдгару раздражение. Именно сейчас почему-то очень хотелось возразить, выбрав для этого форму как можно более резкую, что непременно случилось бы, если бы его благоразумие не оказалось сильнее секундного порыва. Он просто надеялся, что всё закончится быстро.***
Прежде Эдгару не доводилось бывать в кабинете доктора Йосано, но, наслушавшись рассказов очевидцев, проходить обряд посвящения он желанием не горел. От бившего в глаза белого света становилось неуютно, нос раздражал резкий запах медицинского спирта, и Эдгар нервно дёрнул плечами – всё в этом месте вызывало у него какое-то странное, несвойственное ему отторжение, почти граничащее с неприязнью. – Я не болен. – холодно настоял он, ещё даже не успев прикрыть за собой дверь. – Разумеется, но и здоровым тебя назвать язык не поворачивается, уж прости. – присев, доктор Йосано ногой притянула к себе второй стул, приглашая последовать её примеру. Пришлось подчиниться. – Давай так: как насчёт того, чтобы просто поговорить? Эдгар был против, а вопрос, как на зло, риторическим. Так что правила, увы, диктовала необходимость. – Не люблю долгие прелюдии, поэтому сразу к делу: сколько ещё ты будешь молчать? Вопрос откровенно поставил в тупик. – Пойми, По-кун, если ты на каждую его близость будешь так бурно реагировать, то ни я, ни вся существующая медицина тебе не помогут, ты рискуешь в прямом смысле сгореть от любви. – Любви?! – даже слишком громко воскликнул Эдгар, от неожиданности вскакивая со стула. – Ну, а от чего же ещё? – нетерпеливо выдохнула Йосано, сложив руки на груди, как вдруг, поняв что-то, вновь обратилась к нему. – Стой, подожди. Ты что, хочешь сказать… – на её лице отразилось замешательство, но лишь на мгновение. Похоже, врачебная практика приучила её быстро ориентироваться в любом положении. – Тогда по-другому: как ты сам считаешь, кем тебе приходится Рампо-кун? – Что? – Я имею в виду: какие чувства ты испытываешь, когда видишь его? Вся его напускная холодность вдруг растерялась на раз-два, растаяв под жгучим всепоглощающим смущением. Он очень давно не ощущал себя так некомфортно: вся эта ситуация походила то ли на злую шутку, то ли на допрос, то ли на экзамен, к которому он не готовился, и никак не мог угадать настроения преподавателя. – Он мой-… – Скажешь «соперник», и я тебя ударю, честное слово. И Эдгар не сказал. Он просто не знал, что ему ещё нужно говорить. Он страшно запутался. – По-кун, пожалуйста, – более мягко продолжила Йосано, своей ладонью накрывая ладонь Эдгара – тот не стал сопротивляться. – я всё могу понять, но в тридцать лет уже можно начать честно оценивать свои чувства, ты не находишь? Честно оценивать свои чувства? Эдгар задумался. Он очень давно так не говорил о любви. Читал – много, писал – от случая к случаю, говорил – почти никогда. В таком ключе, по крайней мере, точно. И не понимал, хочется ли ему говорить в принципе: ему нравилось, как любовь пели в Германии. Он не знал, как будет петь её сам. А Рампо… Рампо просто был всем. Самым иррациональным рациональным человеком на свете, неиссякаемым источником вдохновения, невероятным образом не утрачивающим своего шарма, сколько бы преступлений они ни раскрывали. Точнее, его сверхдедукция – была самым удивительным феноменом из всех, что Эдгар видел когда-либо в жизни. Точнее… Нет. Нет, нет, нет, всё не так. Это Рампо был удивительным. Его единственным вдохновением, без которого невозможно было ни писать романов, ни мыслить, ни существовать. – Я… люблю его? – Бинго, маэстро, я думала, пройдёт ещё десять лет! Ну же, не смотри на меня так враждебно, я правда пытаюсь помочь, и ревность твоя здесь совсем ни к чему, – смущённый ещё сильнее, он попытался возразить, но перебить ему не позволили. – Да, я тоже люблю Рампо, но совершенно не так, как его любишь ты. Кроме того, поверь, ты вне конкуренции, потому что его чувства к тебе абсолютно взаимны. – Взаимны?! – в секунду Эдгар забыл о том, что собирался оправдаться. – На все сто процентов! Не понимаю, как ты сам ещё не увидел, что он влюблён в тебя по уши: ну скажи, пожалуйста, когда в последний раз Рампо просил кого-то рассказать о чём-то? А слушал? То-то и оно. Каждое слово проходило насквозь через всё его существо, плотно впечатываясь в сознание, и Эдгар, не удержавшись, повторил всю фразу доктора Йосано от начала до конца, чувствуя, как с каждой секундой внутри становится как-то совсем по-особенному хорошо. – То есть… – сердце в предвкушении забилось быстрее. – То есть у меня есть шанс? – Не думаю. Он словно оступился, рухнув в ледяную воду. – Но ты… Ты ведь сама только что сказала, что он… – Да, сказала, и от слов своих не отказываюсь, он правда от всей души влюблён в тебя, но… у него любовь своя. – Своя? – не понял Эдгар. – Разве она не одна на всех? – В том-то и дело, что нет, – проговорила она, устало потерев переносицу. – Как бы тебе объяснить… Рампо просто не понимает любовь – в том смысле, в котором понимаем её мы, – точно. Не забывай, По-кун, ты ведь писатель. Более того, ты романтик, – Эдгар почувствовал, как кровь опять прилила к его щекам. – И ты допускаешь то, что в мире не всё всегда подчиняется рассудку и не всё постижимо. «Lässt sich nicht lesen» – не позволяет себя прочесть. – вдруг пронеслось в голове. – Есть секреты, которые не позволяют себя рассказывать. – А для Рампо всё объяснимо. Его мир построен на конкретных причинах и множествах вариантах следствий, которые логически – подчеркну – логически из них проистекают, а влюблённые часто действуют порывисто и необдуманно, чем очень сильно его раздражают. Проблема в том, что другой любви он не видел. А из того, что видел, может лишь сделать вывод о том, что все без исключения влюблённые – сущие идиоты. Потому и «любовь» их он отторгает. – Любит… И отторгает любовь? – Именно, По-кун, вот такой парадокс, – грустно улыбнулась Йосано. – Поверь, ему легче переступить через гордость и признать отсутствие у себя способности, чем наличие такого обычного чувства. И вот оно – опять. Точно так же, как в их первую встречу восемь лет назад, и ровно так же, как шесть лет спустя: Великий детектив был так близко – и в то же время так недосягаемо далеко, глупая иллюзия годами не позволяла опустить руки – и от неё же каждый раз так невыносимо щемило сердце. Но. Последний раз поддаться навязчивой идее хотелось до безумия. Попытаться снова, упиться процессом и – кто знает – может быть, впервые в жизни достигнуть цели. Тем более что Эдгар обладал достаточным дарованием не только чтобы изложить, но и показать свои мысли. Недооценивать силу слов было нельзя – в неё Эдгар верил безотказно, а вот в собственное ораторское мастерство, увы, с оговорками. Проклятая патетика становилась его недругом всякий раз, как он начинал что-то рассказывать, но вот письмо было делом совершенно иным. Единственный выход – написать детективный роман – напрашивался сам собой. Его лучший детективный роман, главным героем которого будет, например, университетский профессор, ведь даже у самого отчаянного скептика язык не повернётся назвать такого человека идиотом, верно? И между строк запрятать имя. – Я и не говорила, что выхода нет, – вытянул его из раздумий знакомый голос доктора Йосано. – Романтик ты безнадёжный, а вот писатель талантливый. Кто знает, может быть, и получится. Эдгар почувствовал, как краска вновь подступила к его щекам. Кажется, он сказал всё это вслух. – Кстати, – вновь обратился он к доктору Йосано немного погодя. Говорить об этом он не планировал. Начать бы с того, что он не планировал всего этого разговора вообще, но одну вещь ему важно было знать принципиально. И, Господи, как же ему неловко. – Что за голубые листки ты передавала Рампо? – выпалил он на одном дыхании, от смущения зажмурив глаза. За чёлкой, правда, всё равно ничего не было видно, так что хотя бы здесь обошлось без того, чтобы в очередной раз компрометировать себя, когда момент был и так крайне щепетильным. Столь прямо интересоваться содержанием чужой личной переписки – возмутительно. Понимание этого факта обострялось с каждой секундой, оглушительным грохотом отдаваясь в висках и заставляя всё существо Эдгара замереть в ожидании неминуемой катастрофы. Вопрос в лоб был едва ли менее бестактным, чем действие серыми методиками, но Эдгар знал: что бы там ни было – ему просто необходимо было выяснить это, иначе он не напишет и строчки, съедая себя и теряясь в догадках. Пауза начинала затягиваться – и чем дольше, тем сложнее становилось скрывать дрожание взмокших от стремительно нараставшей тревоги рук. Вдруг Йосано рассмеялась. – Ах, ты об этих! – произнесла она, улыбаясь. – Завернула туда купон на две больших коробки с пирожными. Какой-то уникум умудрился вынести из моего кабинета почти весь запас морфина: его и так тяжело доставать, у нас же не официальная клиника, представляешь, какой скандал был бы, если бы Рампо не вычислил вора? По ощущениям сложно было понять, стало ли легче или, напротив, ещё тяжелее от собственной бесцеремонности: дышать, кажется, всё же стало свободнее – но только немного. Выпытывать, конечно, не хотелось – он и так наговорил достаточно глупостей за сегодня, и всё же… – А второй раз? – со всей осторожностью спросил Эдгар, плохо сдерживая волнение. – Послание от директора Фукудзавы. Он же был по делам в Токио, поэтому оставил записку и попросил меня передать её, когда Рампо раскроет дело. Что касается содержания, тут уже утверждать не могу, но, полагаю, что-то приятное. – Но почему тогда именно голубая бумага? Это-… Он чуть было не сказал «какой-то знак», но вовремя прикусил язык. Разговор и так был невозможно неловким, не хватало ещё, чтобы его приняли за помешанного. – Не знаю, Отелло, хороший вопрос, – пожала плечами Йосано. – Полагаю, тебе стоит задать его Дазай-куну, который вместо белой бумаги зачем-то купил голубую, видимо, ему это показалось забавным. Уже неделю все рецепты на ней пишу, а она всё не кончается, хоть цветы из неё складывай! Доктор Йосано, кажется, говорила что-то ещё, а потом задала вопрос: ответил ли Эдгар на него или нет, он позабыл почти сразу. Голубыми цветами любимого Новалиса зацветала его душа.***
Ничего не выходило. Перед глазами раздражающе белел очередной девственно чистый лист бумаги, на котором слова удивительным образом никак не хотели появляться сами по себе. Раз в неопределённый временной интервал Эдгар всё же решался собрать волю в кулак и даже набросить размашистым почерком несколько предложений, но уже в процессе убеждался в полном отсутствии в них хотя бы минимальной художественной ценности. Иногда он для разнообразия поглядывал на Карла, за столько времени сменившего не одну и не две позы, но не находил в ответном взоре ничего, кроме бесконечной вселенской усталости. … Ну вот, опять этот романный пафос, – с досадой отметил про себя Эдгар, не представляя, кому в наше время вообще может прийти в голову использовать слово «взор». Карл безмолвно выражал свою солидарность. – Ну же, хоть ты не смотри на меня так укоризненно, – тихо обращался к нему его хозяин, будучи, на самом деле, почти на грани отчаяния. – Чем заниматься пуризмом, лучше скажи, что мне делать? А? Что делать? Что делать? Эдгар устало уронил голову на руки. Время, вроде бы, ещё было, но по ощущениям не было совсем, и это давило, заставляло почти панически бояться того, что в самый ответственный момент он, кажется, исписался. Он предполагал, что так когда-нибудь всё и закончится, ведь мало кто сохраняет творческий запал до преклонных лет, как Гёте или Бальзак, однако Эдгар предпочитал не строить долгосрочных перспектив и просто работать, как работается. Проблема лишь в том, что работалось откровенно никак. Именно тогда, когда нужно было во что бы то ни стало сложить слова правильно, они бессвязным песком рассыпались по листу бумаги или выливались на него потоком избитых банальностей, смысл которых сам автор понимал через раз. Даже пламя свечей с трудом поглощало этот мутный поток сознания, то и дело спотыкаясь об очередной витиеватый троп – тяжеловесный настолько же, насколько безыдейный. Карл куда-то исчез со стола. Наверное, не вынес очередной вневременной прострации своего хозяина и пошёл размять лапы. Невозможно было винить его за это. Эдгар снова остался один, не имея ни малейшего представления о том, из чего сложит свой очередной opus magnum на по меньшей мере семьсот страниц. Внезапно стало совершенно не к месту смешно. Семьсот страниц – откуда он это вообще взял? То есть, ещё не написав ни строки, он уже откуда-то знает о том, что выдаст их столько, что заполнит ими целых семьсот страниц, не смешно ли? Странная, уже давно не свойственная ему язвительная улыбка перекосила его лицо. Нет, это правда забавно. Не спасал даже опыт его бывших кумиров: большая их часть попросту или не доживала до того возраста, до которого умудрился дожить он, или сходила с ума, так что проблема творческого кризиса в каком-то смысле решалась сама собой. А ему – живому и пока ещё здравомыслящему Эдгару Аллану По – что делать? Только сейчас он заметил, что Карл уже успел вернуться на своё привычное место. Сложно сказать, как давно: комната Эдгара была словно казино – без часов и с вечно завешанными окнами, а исчислять время исходя из своего состояния писатель пока что не научился. В зубах енота была книга, и Эдгар абсолютно без интереса взял её в руки, так же апатично покрутил в них и совершенно случайно зацепил взглядом автора и название, но эта нехитрая информация из внешнего мира вдруг привела его затуманенный разум в движение, будто электрическая искра. Что делать. Ну, конечно же! Вот он – ответ. Что делать, – ещё раз радостно повторил про себя Эдгар и, схватив перьевую ручку (на этот раз предусмотрительно заправленную), следующие два месяца едва ли вспоминал про сон и еду.***
Спать было невыносимо. Эдгар даже не пытался лечь в кровать – в его состоянии это было всё равно что подаяние умирающему – слишком поздно, чтобы произвести спасительный эффект. Грязные облака на иссиня-чёрном небе больше походили на плотные клубы дыма, появившиеся из ниоткуда, без какого-либо источника возгорания. Преждевременное волнение Эдгара было таким же: ещё даже близко ничего не произошло, а он уже был почти на износе. Но хуже всего – вороны. Вороны каркали чудовищно, мерзко высмеивая и без того предистерическое состояние Эдгара на своём ядовитом птичьем наречии. Иногда ему начинало казаться, что кто-то из них пытается влететь к нему в окно, чтобы лично предречь безысходное «никогда», но Эдгар всячески пресекал разыгравшееся воображение, строго убеждая себя в том, что там, снаружи, только тьма. Тьма – и больше ничего. Которая когда-нибудь пропадёт. Великий детектив вошёл точно по времени. – Ты зря не ложился. Выглядишь неважно. «Удручающе, хотел ты сказать», – Эдгар и сам знал, иначе и не могло быть, когда меньше чем за два месяца он написал произведение, на какое при обычных условиях ушло бы около полугода. Так что все угрозы Рампо касательно того, что если тот будет себя так изводить, то в следующий раз читать он не будет, звучали просто смешно, ибо ещё один такой подвиг, и никакого следующего раза с большой долей вероятности могло и не быть. — Правый верхний ящик стола, ключ под бюстом Паллады, кстати, дай мне батончик из левого кармана камзола, я проголодался, – отрапортовал Рампо, присаживаясь. Вновь – моментально и без единого лишнего слова. – «Nevermore», – он заинтересованно приподнял брови, очевидно заметив, что первый лист белее остальных. Эдгар и вправду вписал название только сегодня ночью. – Мне показалось, это похоже на крик ворона, – объяснил он. – Поэтично. – Только, прошу тебя, Рампо-кун, это не совсем обычный роман... – начал было Эдгар. – Я не нуждаюсь в подсказках, – строго оборвали его. – Нет, правда, Эдгар-кун, – вновь обратился к нему Рампо, уже более мягко. – Не нужно. Так ведь будет неинтересно, ты же сам это понимаешь. Никогда не понимал. Рампо не впервые рисковал не вернуться и вновь словно не замечал этого. Как и во времена их соперничества, книги Эдгара были для него не более чем развлечением, от участия в котором он, однако, ещё ни разу не отказался. Заполучить Великого детектива в качестве первого читателя всех своих работ было лестно – с одной стороны, с другой – этот самый первый читатель каждый раз норовил стать последним, и много лет сряду это вызывало искренний спортивный интерес: узнать, есть ли предел у величайшей в мире дедукции. Рампо всегда, смеясь, называл Эдгара единственным, кто способен подступиться настолько близко. Эдгар не помнит, с каких пор слепой горячечный трепет, близкий к ажиотажу, сменился нешуточным, щемящим сердце волнением, но даже так планки не опускал никогда. Он знал: ему бы не простили. – Вот и хорошо. Тогда see you later! – весело подмигнул Рампо, исчезая на страницах книги. – See you, – тихо повторил Эдгар, в ожидании сцепив пальцы. Время пошло. Вечером 16 августа 18** года при загадочных обстоятельствах исчез Эрнест Сафрански, специалист по истории английской литературы и профессор берлинского университета имени Гумбольдта. В три часа пополудни он прибыл в Зальцбург, выпил сразу две чашки крепкого кофе в кафе рядом с площадью Моцарта, затем пешком пересёк мост и снял номер в гостинице очень средней по меркам Австрии ценовой категории. Никто не видел, чтобы он хоть раз покидал свою комнату, но до момента выселения детали не выясняли, списав на нелюдимость и занятость его как человека, работающего над вторым масштабным трудом, который несомненно принёс бы господину Сафрански звание доктора филологических наук, если бы не одно очень важное обстоятельство. Когда же сотрудники гостиницы наконец заподозрили неладное и вызвали полицию, чтобы выломать дверь, комната оказалась пуста. Все вещи – небольшая дорожная сумка, прохудившееся портмоне и две книги («Манфред» Байрона и лирика Вордсворта) – лежали нетронутыми. На столе нашли записку: «Ухожу добровольно в четыре утра у реки Зальцах. В кончине моей никого не винить». Очевидцы подтвердили, что слышали выстрел, кто-то даже умудрился выловить простреленную фуражку, что казалось уже совершенно фантастическим, учитывая скорость, с которой течёт Зальцах. Немногочисленные родственники негодовали, предполагали убийство, – завистников у молодого профессора было много, да и на полу нашли капли крови и след, однако полгода поисков результата не дали, пока в городе не появился человек, известный под именем Великого де-… Страницы. Они перестали переворачиваться. Эдгар присмотрелся, желая верить в то, что ошибся, для верности даже подошёл ближе, осмотрел книгу дважды. Ничего. Ни малейшего движения. Сюжет остановился. … Жуткий холодок пробежал по телу Эдгара от кончиков пальцев вдоль позвоночника. Способность «Чёрный кот на улице Морг» была тем и опасна, что не позволяла вернуть того, кого однажды заключила в себе, пока этот кто-то не вернёт себя сам. Словно дверь, исчезающая сразу же, как только впустила вошедшего. Есть ключ к новой двери и есть несколько возможных путей к его получению. Нет решения – нет выхода. Эвакуация из вне предусмотрена не была. Обвинять Рампо в халатности было просто смешно – он абсолютно точно знал, на что шёл, и тем не менее никогда не колебался. Но сейчас он не понимал. Рампо – не понимал. Эдгар уронил голову на руки. Сколь же горек, оказывается, может быть вкус победы.***
Довольным Рампо не выглядел. – И что это? Эдгар готов был молиться всем богам одновременно: прошло около часа, прежде чем страницы его романа вновь пришли в движение, затем книга резко захлопнулась, и её главный герой вернулся в реальный мир. Впервые он возвращался мрачным и раздражённым. Впервые Эдгара испугало его возвращение. Никогда прежде оно не выглядело как начало конца. – Детектив, что навязался мне в помощники, и был убитым профессором, – сняв очки, Рампо аккуратно сложил их и нарочито медленно положил во внутренний карман своей накидки. – Так красиво, почти по учебнику инсценировать собственное самоубийство и так страшно прогадать, приняв участие в его расследовании. Думал, что таким образом окончательно докажет собственную смерть, а сам лишь сильнее выдал себя – какая чудовищная ирония. Он говорил спокойно и с расстановкой, как если бы это был их обычный вечер за обсуждением свежесозданного романа, однако Эдгар не был ни слеп, ни наивен. Возможно, к несчастью для себя же. Великий детектив продолжал: – Его обличение заняло больше обычного: он писал левой рукой так же хорошо, как и правой, из-за чего невозможно было сравнить почерк, мастерски делал вид, что понятия не имеет, как заряжать оружие, и даже обувь носил на размер больше, чтобы только не поняли, что след ему и принадлежит. Как я и говорил, нужно было лишь задать правильный вопрос – попросить перечислить книги, которые были у покойного с собой. Тот без труда назвал все три, но проблема в том, что в деле значилось только две, которые были обнаружены в его дорожной сумке. Ещё одну он поставил на полку вместе с теми, которые стояли в его комнате и принадлежали гостинице. Все – очевидно на немецком языке. Она единственная была на английском, ведь он специалист по английской литературе, но внешне ничем не отличалась от других, потому её и не заметили даже спустя полгода. И книга абсолютно точно принадлежала ему – почерк, которым сделаны пометы в ней, и почерк с записки совпали на сто процентов. Капли же крови были результатом его неосторожного обращения с ножом, которым он разрезал бумагу, чтобы составить записку. Шрам был почти во всю ладонь – перчатки были отнюдь не случайным элементом одежды у моего оппонента. Так что с его причастностью к делу было всё очевидно, но вот его мотив… – Рампо облокотился на письменный стол, придвинувшись ближе. Зелёные глаза сверкнули негодованием. – Скажи мне, пожалуйста, ты правда хочешь, чтобы я поверил в то, что вся эта неразбериха возникла лишь из-за того, что его жена полюбила другого человека, и её законный муж решил при помощи инсценированного самоубийства избавить её от уз брака якобы ради её счастья с этим самым другим человеком? – Потому что он правда любил её. – И для этого нужно было так театрально выбросить в реку все свои профессорские заслуги, чтобы из великого педагога заделаться посредственным сыщиком?! Не ради того, чтобы устроить собственную жизнь, но ради сомнительного чувства?! Удел героя дешёвых романов, не более. – Я и есть автор романов, Рампо-кун… – Ты – автор детективов! – негодующе воскликнул Рампо. – Детективов не пишет тот, кто не умеет трезво мыслить! Разве ты сам только что не доказал, что все эти влюблённые – просто помешанные, и своими так называемыми «подвигами» хотят в первую очередь самоутвердиться, блеснув своей «праведностью»? – Если бы всё в мире свершалось из чистого эгоизма, не было бы никакой человечности. – Хочешь сказать, ты сам пошёл бы на такое?! – Если бы это сделало моего любимого человека счастливее... – сдавленно произнёс Эдгар, чувствуя, как его великий план тает у него на глазах. – Ты совершенно себя не ценишь. – Но если ценишь кого-то больше, чем самого себя? Рампо испытывающим взглядом посмотрел на него. – Ты должен понимать, что ты слишком хорош для такого, – отрывисто произнёс он. – И потому был бы ещё бо́льшим идиотом, если бы поступил подобным образом. Эдгар не знал, что сказать, и чем дольше не мог найти слов, тем явственнее ощущал подступающее к горлу отчаяние. Чувство, которое он кропотливо вписывал в книгу на протяжении двух месяцев, Рампо не принимал категорически, происходящее в ней попросту казалось ему абсурдом. Эдгар и сам уже не был уверен в адекватности своей затеи. Как хорошо, что терять ему было больше нечего. – Рампо-кун. – Что? – Я… люблю тебя, – вдруг так просто и обескураживающе признался Эдгар, готовый поклясться, что услышал звук щелчка, как если бы около его уха зарядили пистолет. Рампо невыносимо медленно повернулся к нему. – Ты – что? – переспросил он с нечитаемым выражением лица. – Люблю, – повторил Эдгар, которому вдруг стало невероятно легко говорить, будто это была его последняя в жизни возможность. – Я люблю тебя, Рампо-кун. – и, подумав, зачем-то прибавил. – Уже очень давно. И, кажется, совсем не могу иначе. Он едва стоял на ногах, словно перед расстрелом, зная, что ещё немного, и его тело непременно свалится вниз, в пропасть. – Ну и бред. Это был выстрел в голову. Обессиленно рухнув в кресло, Эдгар уткнулся локтями в колени и закрыл ладонями пылающее лицо, будто его недостаточно скрывала длинная кудрявая чёлка. Возможно, Рампо говорил что-то ещё, но он уже не слышал, не двигался, не мог даже чувствовать, сражённый стремительно разливающейся внутри пустотой, не понимая лишь одного: как он мог так обмануться? Рампо нравятся сладости. Рампо нравятся запутанные дела. И – что уж скрывать – Рампо невероятно нравится нравиться. Любит Рампо – только себя. Попытка Эдгара была провальной изначально. Виски сдавило навязчивое чувство дежавю: он снова создал загадку и снова катастрофически не попал, потому что переиграть Великого детектива было невозможно – он был той самой книгой, что не позволяла себя читать даже полюбившему её писателю. Быть может, потому, что этот писатель навязал себя ей сам, вообразив у себя наличие претенциозного вкуса. И теперь в отместку за своё самолюбие был вынужден чувствовать, как яд голубых цветов медленно сворачивает кровь в его жилах. …и как чужие пальцы трепетно перебирают его тёмные кудри. Как аккуратно отделяют друг от друга спутавшиеся пряди и гладят так осторожно, словно боясь сделать неприятно, ведь Эдгар своего согласия не озвучивал, но он ведь не против, правда же, Эдгар-кун? А мгновение спустя его макушки коснулись губы Рампо. Эдгар в замешательстве приподнял голову, и Рампо, просчитавший ход его действий, тут же прислонил обе ладони к его щекам, придвинувшись ближе, до невозможности близко – настолько, что мог бы… – Ты меня не дослушал, я… Ещё совсем немного, и он мог бы… – Я же сказал, ну и бред – думать, что я потребовал бы от тебя нечто подобное!.. Ты ведь намного ценнее всего этого! Рампо почти удавалось сохранять ровный тон, но мелкая дрожь и частые вдохи и выдохи выдавали его волнение. Он всё ещё держал щёки Эдгара обеими руками и никак не решался предпринять что-то ещё, и сложно сказать, понимал ли он свои действия изначально или осознанность приходила к нему уже в процессе – Рампо то отводил взгляд, то снова смотрел в лицо Эдгара, будто впервые столкнулся с загадкой, которую не может разгадать. И даже сверхдедукция не давала ответа. Эдгар устало прикрыл глаза, с трудом подавив тяжёлый выдох. И вдруг ощутил на своих губах поцелуй. Целовался Рампо весьма осторожно, будто на пробу, каждое движение отдавало осознанностью, словно и теперь он никак не мог перестать анализировать, разбираться, запоминать детали, и Эдгар аккуратно положил ему руку на шею, мягко притянув ближе и углубив поцелуй, и Рампо наконец расслабился, сдавшись и позволяя Эдгару повести. Поцелуй разрывался тяжело, неохотно, и Рампо тут же тянулся за следующим, вовлекаясь в процесс всё сильнее, уже совсем бессознательно гладя тёмные локоны Эдгара и зарываясь в них пальцами. Внезапно он отстранился, довольно резко для человека, ещё секунду назад млевшего от каждого прикосновения чужих губ к своим. Видимо, глас рассудка всё же осудил Великого детектива за такую несвойственную ему развязность и подал сигнал тревоги. Растерявшись, Рампо простоял так ещё совсем немного. А затем плюхнулся к Эдгару на колени, что тот от неожиданности чуть не уронил его, предотвратив падение только благодаря тому, что вовремя сомкнул руки. Рампо уткнулся ему в плечо. – Любовь правда для идиотов, – наконец тихо сказал он, не поднимая головы. – глупых, слепых идиотов, не способных ни думать, ни рассуждать, ни анализировать… не хочу быть таким!.. В одиночку – не хочу. Эдгар погладил его по волосам. Снял кепку, коснулся кончиком носа макушки, вдохнул сладковатый запах шампуня. Всякое понимание того, что происходит, было утрачено ещё с момента признания, и сейчас Эдгар с заполошно бьющимся сердцем держал в своих руках сокровище, с трудом оставаясь в сознании и воспринимая действительность через раз. Рампо прижался теснее; можно было почувствовать, как его тело слегка подрагивает. – Поэтому, может быть, ты… – слова давались ему с большим трудом. – Ты согласишься стать идиотом вместе со мной? Эдгар хотел бы сказать так невозможно много, но был в состоянии сделать так ничтожно мало: ни родной, ни любой знакомый ему иностранный язык почему-то никак не мог сформироваться в хоть сколько-нибудь подобающий ответ, и все слова и правила их связывания опять потерялись где-то в потоке сознания, так и не сложившись в единую стройную мысль. Поэтому, не придумав ничего более красноречивого, он подрагивающими пальцами приподнял голову Рампо за подбородок, целуя в приоткрытые губы и глубоко впечатывая в них свой ответ. И не нужна была никакая сверхдедукция, чтобы понять его содержание.fine.
Примечания:
От души благодарю всех, кто дочитал до конца, три месяца работы в абсолютно бешеном темпе привели к тому, что сегодня я могу показать вам её результат. Если вдруг кому-то стало интересно, к чему была история про Ацуши и перчатки, а также момент с кражей химикатов, то на правах автора отсылаю к другому своему фику «Глубокое море, лазурное море...» по пейрингу Аку/Ацу, они же рюши, они же шинсоукоку (у меня вообще действие ВСЕХ фиков происходит в одной реальности на манер «Человеческой комедии» Бальзака, так что stay tuned): https://ficbook.net/readfic/10402602
Напоминаю, что в Авторской исповеди собран литературный материал, на котором строится фик, вновь прилагаю ссылку, чтобы было удобнее: https://vk.com/@niccolinoportalamore-avtorskaya-ispoved-nevermore
и приглашаю в группу: https://vk.com/niccolinoportalamore
комментарии и лс Николаши, как и мои - в твиттере всегда открыты для обсуждений и дискуссий (без переходов на личности, естественно), поэтому - всех буду очень рада видеть<З
