Письмо матери

Дорогая мама, прости, что не писал тебе так долго, все время начинал письмо, но что-то мешало мне закончить его. У меня все хорошо, не то чтобы замечательно, но хорошо. Как ты уже знаешь, я попал в полевой госпиталь. Пока я остаюсь здесь, хотя доктор говорит, что скоро поставит меня на ноги, и я снова смогу защищать тебя и нашу общую родину в строю. Он мог бы сделать это и быстрее, но антибиотики все время идут с перебоями, кажется, из-за ошибки пилота, сбросившего бомбы на дорогу. Соседи мои – бывалые вояки, они много разговаривают и играют в карты, но мне к ним пока не присоединиться, да и не хочется, если честно. Так что я слушаю их музыку, думаю о тебе и читаю. Из книг у меня есть Библия и ежедневные газеты, пока этого хватает. В газетах пишут, что наступление врага обманчиво, что его резервы истощены, тогда как у нас готовятся еще три полка новобранцев, которые прибудут со дня на день. Хотя у тебя, верно, такие же газеты, и ты сама знаешь об этом. Доктор приходит каждый день, иногда приносит антибиотики, иногда обещания их достать. Да, мама, у меня все хорошо. Все просто замечательно, мама. Но знаешь, не спрашивай меня ни о чем, не отвечай мне на это письмо. Ты не знаешь, каких усилий мне стоило лгать тебе, убеждая, что все хорошо. Как тяжело мне писать под звуки непрерывной канонады и пьяные вопли соседей по палате. Ты учила меня не лгать, но мне больно думать, что ты там далеко, будешь читать правду и обливаться слезами. Мама, мы все попадем в ад. И ты, и я, и все люди этого мира. Да, мама, это так. Ад ждет нас с распростертыми объятиями, всех, кто знает, что происходит здесь, на этой уничтоженной, спаленной земле, и всех, кто способен существовать в мире, где есть эта земля, и ничего не делать. Ад ждет всех, кто распевает гимны во славу родины, кто делает снаряды, кто пишет и читает агитки, пропитанные ложью. Ад ждет меня. Я знаю это, это открылось мне, хотя я не помню когда. То ли в морфиевом бреду, то ли в лихорадке. Теперь у меня два состояния, мама. Я либо сохраняю рассудок, но схожу с ума от боли, либо пускаю слюни под действием очередного наркотика. Но боль есть всегда, вот в чем штука, ноги горят огнем, инфекция пожирает их изнутри, а мухи кружатся рядом, ждут, когда я умру. Но не бойся, мама, доктор говорит, что скоро все пройдет, если еще три дня не будет антибиотиков, ноги просто отрежут. Это здорово, мама, я считал, на пенсию инвалида можно снимать комнату и даже останутся деньги на приличный алкоголь, насчет наркотиков не знаю, на фронте цены сильно ниже, чем в городе, но спиться у меня точно получится. Ну, вот опять, опять я расстроил тебя, мама, опять у меня не вышло солгать тебе, снова придется начинать заново. Ведь поэтому я все никак не могу написать тебе: я срываюсь и пишу тебе правду. Ты учила меня, мама, учила никогда не лгать тебе, и теперь я лежу здесь, изнывая от боли и даже не могу написать тебе. Зря ты вырастила меня мама, родила бы ты дочку, милую девочку с русыми косичками, и была бы счастлива. Девочки не ходят на войну, а если и ходят, то сидят по госпиталям и лечат несчастных вроде меня. Не скажу, что это проще, я не знаю. Прости, мама, зря я обвиняю во всем тебя, мне стоило быть лучше самому, мне стоило учиться лучше, получить нормальное образование, ведь мальчики с нормальным образованием не умирают в окопах, нет, они носят поручения от одного генерала к другому, они сидят в штабе с климат-контролем и копаются в бумажках, а не в земле. Их мамы не плачут, их мамы гордятся своими детьми. Но и мной можно гордиться, ведь после смерти я стану героем, меня привезут к тебе в оцинкованном гробу, может, даже медаль сверху положат. Я тут узнал, оказывается главный интерес нашей родины здесь – это именно цинк. Так что не беспокойся, гробом меня обеспечат. Может и тебе останется. Ведь у нашей страны огромные резервы, сейчас они гонят мальчиков, завтра стариков, а там, глядишь, и тебя позовут отдать долг. И все так же будут говорить, что силы врага на пределе. А я уже и забыл, с кем мы сражаемся, я спрашивал у соседей, мама, но и они не помнят. То ли с иностранными интервентами, то ли с местными террористами. Их форма похожа на нашу, а их оружие сделано по тем же чертежам. Я видел их, видел их глаза, и они казались мне отражением моих. Но я шел вперед, я исполнял приказ. Нет, стоп, об этом я не расскажу тебе, мама. Ты верно уже сейчас роняешь слезы и кричишь, как в детстве: «Ты не мой сын!». Ведь так ты кричала, когда я вел себя не правильно. Ну что ж теперь можешь кричать снова, я не твой сын, я сошедший с ума от боли и страха солдат, я не твой мальчик. Давай, можешь снова отречься от меня, можешь забыть меня и жить счастливо. В аду это любят, они приготовят для тебя местечко. За все, за все эти слова. За то, что я, пытаясь доказать, что достоин тебя, потащился в эту Богом забытую страну. «Забытую Богом», как смешно, Бог забыл весь наш мир, отрекся от него, как ты отреклась от меня. В последнем письме ты говорила, что переживаешь за меня, что тебе кажется, будто бы я свернул с пути. Да, мама, я свернул с узкой дорожки, которую ты создала для меня в своих фантазиях. Я не стану тем, кем ты хочешь, мама, я стану пищей для мух, стану пушечным мясом, но твоим сыном больше уже никогда не буду. Я уйду в ад, не вини меня, мама, после всего мне дорога только туда, только глубже и глубже вниз. Хотя после полевого госпиталя ад покажется мне приятным местечком, я уверен. Говорят, там пахнет серой, не люблю этот запах, но дикая смесь пороха, пота и гниения, которой пропитана все палата, еще хуже. Соседи вновь завели пластинку, патефон старый и она вечно заедает. От этого любая музыка превращается в адскую какофонию, а они сидят вокруг и подпевают пьяными голосами: слепой, безрукий и глухой. Я отлично впишусь в их компанию, когда мне отрежут ноги. Я так же буду попевать, путая слова в пьяном угаре. Мы вместе будем орать патриотические песни, о родине, которая верит в своих сынов, а потом вместе встанем в строй и пойдем, и снова будем биться за нее. Снова будем отдавать ей долг, который взяли не мы, который взяла ты, мама. И ровными рядами мы все пойдем вперед, мы будем биться с врагом и наплевать кто это: иностранные интервенты или местные террористы, мы пройдем сквозь пламя, пройдем сквозь воду, свозь оцинкованные врата, прямо в ад. И там нас встретят, там нас будут ждать. Боль почти нестерпима, я снова плачу, мама, хотя твой сын не плачет. Сейчас придет сестра с новой порцией наркотика, и я снова забудусь сном. Ее аккуратные тонкие пальчики возьмут исписанные кривым почерком листы и аккуратно сложат к другим, к предыдущим десяти попыткам написать тебе письмо. А утром я вновь проснусь с криком, вновь возьму пачку бумаги и начну писать тебе красивую ложь. Дорогая мама, у меня все хорошо, можно даже сказать, замечательно…