Во тьме

Яркие огни циркового представления вызывали восхищение и азарт. Сентфор — небольшой городок, для которого любое подобное событие было на вес золота. Поэтому практически все его жители выкроили время на посещение столь диковинного представления. Среди всего этого большого скопления народа пробирались две молодые девушки. Внимательно высматривая свободные места, при этом делая всё возможное и невозможное, чтобы предотвратить столкновение с такими же, искавшими собственный приют на пару часов, посетителями. — Вот там, в первом ряду, есть пару свободных мест. — схватив свою попутчицу под локоть, весело прощебетала Сандра. — Это так волнительно! Как и практически все в этом странном месте, женщина была увлечена рассматриванием столь необычной обстановки. Спустя такое большое количество времени, проведённого в этом странном и замкнутом городе, любое движение было слаще глотка самого дорогого вина. — Мама, тебе не кажется, что это… — незаинтересованно и с толикой раздражения посматривая на сцену прямо перед собой издалека начала светловолосая красавица. — Тихо, начинается! — полностью игнорируя неловкие попытки достучаться до собственного разума, прервала Сандра. Занавес поднялся и представление началось. Все артисты имели специфическую особенность. Леди Жоззи, Мистер Эрик, сёстры Мэри и Дэри, Мордогрыз — каждый таил в себе загадку, разгадка которой была покрыта толстым слоем непроглядного мрака. Иногда понаблюдав за ними со стороны можно было заметить, как в их глазах на долю секунды вспыхивал испуг и неверие, но в следующий момент оно исчезало. Маленькие человечки оказались крайне проворными и выполняли свои незамысловатые трюки с только им присущей дикой грацией и хищными, нечеловеческими нотками озорства. Они вызывали дикие раскаты смеха, каждый пришедший с восхищением взирал на этих «уродцев», держась за свои животы. Белые, оранжевые, красные вспышки смешивались и становились огненными всполохами. Будто на этой арене побывал самый настоящий красный дракон и пустил огненную струю. Пыль, густые чёрные облака смрада и грязи, а за всем этим яркие огни представления. Прошло довольно много времени и артисты закончили показывать свои номера. В одно мгновение они исчезли, столь же внезапно, как и появились. Оставив разгорячённую толпу вопить от несправедливости быстрого представления, заставляя с обречёнными вздохами возвращаться в свою серую обыденность. — Если не сочтёте за наглость, я бы подарил вам аналог собственной маски, — пустые слова за которыми притаилась грозная опасность, заметить которую было сложно, практически невозможно. Нервно улыбнувшись, девушка по имени Сандра дала себя увести в столь интересное приключение. Билет которого оказался в один конец. ***** Последние лучи солнца постепенно скрылись за огненной чертой горизонта. Мерное тиканье часов периодически нарушало гробовую тишину дома. Просторная светлая гостиная с каждой минутой увядала в непроглядной тьме вестницы хаоса. Её верные слуги потихоньку выползали из своих укромных уголков и подкрадывались всё ближе и ближе к последнему источнику света. Расстояние становилось короче и короче, пока и вовсе не пропало. Они завладели ещё одним местом, властелины этого времени, где всё пространство уютного дома О`Нил принадлежит лишь их королеве. Небольшой диванчик, расшитый чьим-то утончённым взглядом на множество маленьких клеточек, полностью вписывался в гнетущую атмосферу полумрака. Длинные тени неровными отростками, словно отражение из кривого зеркала, ползли в разные стороны, наполняя комнату новыми жильцами. На выполненном из кедра книжном столике стояла ваза с красными розами, чьи увядшие бутоны печально взирали на стоящую в углу тень. Алые лепестки, словно маленькие капли крови, медленно опадали на гладкую поверхность, образовывая небольшие лужицы. Пока на втором этаже затихали шаги, а последние звуки дня тонули в кромешной тьме. Тёмный силуэт терпеливо выжидал. Казалось будто время для него остановилось. Застыло в этой кромешной, непроглядной темноте, что стала почти чёрной. Едва различимые шорохи, чьё-то тяжёлое дыхание и тихое пение, вперемешку с болезненными стонами, скрипы и мелодия. У этого мира, как и у всех иных, свои особенности, неподвластные обычному человеку. Режущие, словно только изготовленный и не успевший хорошенько остыть кинжал, ноты скрипки выходили из-под умелых рук скрипача. Его мелодия заставляла вспоминать и застывать в немом ужасе, веренице эпизодов. Воспоминания текучим потоком неслись в не успевшем заснуть разуме. Вытягивая наружу самые потаённые страхи и давая им шанс на жизнь. Скрипач душ появлялся очень редко и находил всё. Давая надежду на покой, но, правда, утаивая несколько важных деталей. Оживший страх не обязан быть безобидным, а уж тем более служить кому-то кроме своего «родителя». Каждая ночь под эту мелодию начиналась одинаково. Как и заканчивалась. Их находили не сразу. Соседи вспоминали о пропавших порой и на третьи сутки, а иногда счётчик доходил до недель. Но всех находили, и ночь повторялась. Холодные, покрытые лёгким инеем, с открытыми настежь пустыми глазницами, смотревшими прямо перед собой и невидящими ничего. Из расцарапанного горла, рук и ног стекали застывшие алые капли. Успевшие дойти до конца покрывались тонкой корочкой льда и становились кровавыми лужицами. Рядом с ними всегда была частичка какого-то цветка. Небольшая частичка лучезарного неба в этой холодной ледяной камере. Ночной гость семьи О`Нил неспешно покинул свой укромный уголок. Голоса затихли, мелодия нашла своего слушателя, последние шорохи растворились. Настали тишина и покой. Медленно покинув застывшую гостиную, напоследок прошуршав шелковой тканью угольного плаща, тень скользнула на второй этаж. Искусно петляя во мраке, он нашёл искомое. Деревянная дверь с протяжным скрипом поддалась. Новая комната была наполнена серебряным светом. Здесь царили спокойствие и Морфей. Из небольшого окошка проникали лунные лучи, даря комнате сказочный вид. Стоячее зеркало отражало лунных зайчиков, мастеря собственные блики и разукрашивая ими всё скромное убранство комнаты. Плюшевый зайчик с хитрой улыбкой, больше напоминающей звериный оскал, и ярко горящими глазами, похожими на два гранённых изумруда, выглядывающих из потаённых пучин подземных пещер, следил за каждым шагом незваного гостя. Наспех брошенные вещи и школьный рюкзак оставались единственной границей, разделяющей тень и большую хозяйскую кровать. Резной белый шкаф взирал на всё сурово, чувствуя, что здесь что-то не так. На мягкой перине в обществе нескольких подушек расположилась сама хозяйка. Молодая девушка лежала на спине и светлые волосы полусферой рассыпались вокруг головы, частично даря узор пушистым подушкам. Одеяло было наполовину отброшено и открывало вид на белую сорочку, плотно прилегающую к молодому телу. Левая рука лежала на груди и была сомкнута в кулачок, правая же расположилась на простыне чуть поодаль, железной хваткой вцепившись и скомкав её под собой. Нежные черты лица временами искажались. Лёгкий испуг, удивление, а иногда и страх царили на молодом личике. Изредка с её пухлых губ срывались болезненные стоны и хрипы. Её что-то тревожило, ей снилось то, что в дневное время она старалась не вспоминать. С кошачьей грацией, легко преодолев препятствие, силуэт, придерживаясь крохотных островков тени, вплотную приблизился к спящей девушке. Склоняясь над ней, он небрежно поднёс руку к её лицу, едва заметно чертя на нём какой-то только ему понятный узор. Случайное касание и с его губ слетел едва различимый шёпот, от которого спящая неосознанно содрогнулась всем телом. Лёгкий, хриплый смех, и тень, оставив нечто рядом, исчезла во мраке, словно никогда её здесь и не было. Как будто по чьей-то прихоти тучи, заслонявшие лунный свет и дарившие городу тёплые объятия тьмы, стали исчезать. Небольшой городок, носящий гордое название Сентфор, купался в серебряных реках лунного света. Тёмный лес на окраине оживился. Каждую секунду вспыхивали оранжевые, алые, зелёные огоньки. Тяжёлый, глухой вой разнёсся по всей округе, на секунду заставив всех умолкнуть и забыть о своих делах. Высокие стройные ели высились над всеми другими жителями леса. Их редкие вершины тянулись к свету, испокон веков наблюдая за сменяющимися действующими лицами, не в силах что-то изменить. Петляющие тропы вели в глубь леса, пока звериные могли свести заблудшего лишь на ту сторону небытия. В ветках маленьких кустарников игрались лунные зайчики. То там, то здесь подсвечивая скопившуюся в небольшие капельки влагу. Благодаря им эти капельки становились жемчужными служанками её владычицы, что с прискорбием рассказывали всё. Совсем недалеко располагался приезжий цирк. Цирк уродцев, где главным был Человек в Маске. Красный, чёрный, белый и пустота на месте глаз. Его мягкий, бархатистый голос убаюкивал, усыплял и не давал право на побег. Цирк погрузился во мрак. Все подсветы были выключены. Актёры спали. Тихие стоны, хрипы, безумный смех — всё стихло. ***** — Где я? — едва различимый шёпот сорвался с приоткрытых губ и тут же утонул в гнетущей атмосфере хаоса. — Что происходит? — голова шла кругом, сильно мешая вспоминать. – Цирк? Я была в цирке вместе с Сарой…? Что происходит? Почему так холодно? Неосознанно поддавшись вперёд, женщина обнаружила, что сидит на чём-то твёрдом, скорее каменном, и влажном, будто на всю поверхность пролили что-то и забыли вытереть. — Вспоминай… Должна вспомнить! Каждое произнесённое слово, тонувшее во мраке, так и оставалось невысказанным. Ничего нет. Никого нет. Лишь заволакивающая душу и сердце пустота… И темнота. Её гнетущие чары действовали быстро, прямо попадая в цель и не оставляя шансов на выживание. За всё это время ни единого звука так и не слетело с губ говорившей, лишь хриплые стоны. На секунду место озарилось светом. Как будто тысяча маленьких живых светлячков разом вылетели из своих укромных уголков, на мгновение показав истинную картину. Вокруг не было ничего, лишь темнота. Комната, облачённая в чёрные цвет, тонула в нём, не забывая утягивать свою новую посетительницу вслед за собой. Пусто, а в центре — или может не в центре — прикованная железными цепями к полу сидела молодая женщина. Её каштановые волосы сбились в кучу, сильно переплетясь между собой и образовав пару не распутываемых колтунов. Казалось, будто волосы женщины не мыли целую вечность, не спутавшиеся пряди грязными сосульками спадали на лицо осуждённой. Белая блузка преобразилась в серый цвет, местами порванная практически в клочья, она ещё сохраняла приличный внешний вид. Длинная, доходящая до самого пола, юбка убавила в своей длине, став на десяток сантиметров короче. Свой истинный лимонный цвет она тоже сменила на грязно-песочный. Тушь с ресниц растеклась и слёзными потоками устремилась к концу подбородка. Вишнёвого оттенка губная помада смазалась от частых прикосновений и грязными пятнами испачкала руки и область вокруг рта с шеей. Несчастные карие глаза заволокла не просматриваемая белая пелена. Она сидела на коленях, поднеся руки к лицу в немом жесте. Просьба о спасение или защите. Она кричала, но место не давало ни единому звуку слететь с её губ. Обжигающие слёзы градом полились из затуманенных шоколадных глаз, но увидеть что-то кроме темноты так и не смогли. Тихая мелодия певучей скрипки ледяной струёй наполнила комнату и сознание девушки. Ничего не видела, но прекрасно всё чувствовала. Разве не это самое страшное наказание для того, кто однажды смог увидеть краски этого мира? Тихие, скользящие шорохи справа, слева, сзади и прямо перед ней. Молниеносно реагировав на каждый звук, казалось, будто женщина в центре ведёт свой диковинный танец. Танец со страхом. К шорохам присоединились смешки. Поначалу едва различимые, но с каждой секундой они становились всё громче, пока не перешли на безудержный, безумный гогот. Словно ночные мотыльки, они плясали вокруг неё. Вокруг единственной, кто давал живой огонь и теплое, практически обжигающее дыхание, что паром застывало посреди этого маленького мира. Цепи звенели, не давая сделать лишний шаг и даже просто встать. Их звон с каждой секундой становился злее, пока в конце концов свинцовой тяжестью не прибил строптивую к полу. Девушка сопротивлялась, старалась встать, пересилить «нечто», но не смогла. Пригвождённая к мокрому, липкому полу, она не до конца понимала, что же всё-таки произошло. И почему так больно и страшно? — Солёное…? — страшная мысль пронеслась в голове пленницы — Кровь!? Последняя предпринятая попытка встать, и звук чего-то, быстро стекавшего с какой-то возвышенности, оглушил побеждённую. — Конец? Это правда конец? Голос в голове был спокоен будто это всё происходило не с его хозяйкой. Словно это всё лишь очередной кошмар, вызванный этим ужасным городом и его жителями. В одну секунду звук хлынувшей воды стал невыносим. Он заполнял всё вокруг, даже не видя цвет жидкости, Сандра прекрасно понимала, что это. Кровь. Алая тягучая жидкость, что так быстро заполняла собой всё пространство и грозила унести прикованную за собой в пучину горящего ада. Разум затуманился, потемнел, мысли бунтовали всё тише и тише, с каждым мгновением уходя в сладкий мир грёз и несбывшихся надежд. Под громкий гогот, смех, мелодию и игривый шум крови — Сандра увязла в собственном, красном омуте воспоминаний. — Ты бездарная мать. Глупая женщина, неспособная понять, чего хочет твой ребёнок, — тихие слова резанули отвыкший от человеческого голоса слух. — Конечно. Ведь собственная шкура гораздо важнее. Не правда ли, дорогая? Такой родной и когда-то любимый голос не щадил спутанные чувства Сандры. Его незаинтересованные, ледяные нотки сквозили по рукам с иронией и жгучей желчью. Ледяной сталью впиваясь в податливое материнское сердце, оставляя на нём неисцелимые раны, что навсегда останутся воспоминаниями из сумрачного чертога небытия. — Нет! Нет! Нет… Это неправда! Неправда! — яростный поток обиды с примесью стыда обрушился на приближавшуюся тень. Медленно, нетерпеливо, словно охотник, подкрадывавшийся к своей добыче, силуэт приближался. Его нечёткие чёрные грани приобретали всё более человеческий вид. Из непонятной субстанции вырисовывался немолодой мужчина, чьи короткие каштановые волосы успели приобрести пару прядей чистого серебра. Когда-то пёстрый шерстяной свитер превратился в один сплошной коричневый цвет с изрядной примесью оранжевого оттенка. Низкого роста, с гордой осанкой он прихрамывал на правую ногу и всегда оглядывался назад. Боялся или проверял? Бежевые штаны поседели вслед за волосами, на ногах отсутствовали ботинки. Эхо его гулких шагов громко отдавалось в сердце прикованной. Его лучезарные глаза, бывшие когда-то озорными и любящими, свирепо смотрели двумя колючими льдинками на девушку напротив. — Напомни мне, милая. Что ты сделала, когда нашей малышке грозила опасность? — остановившись в шаговой доступности от Сандры, вопрошал мужчина. — Правильно. Ни-че-го. Губы говорившего исказились в грубой ухмылке. Глаза опасно сверкнули, и он преодолел последнее расстояние разделяющее их. Грубо впившись своими костлявыми руками в нежный подбородок дрожащей в неконтролируемой ярости девушки, он резко поднял его вверх. Их глаза встретились. Сандра, что несколькими минутами ранее ничего не видела и тонула в быстро пребывавшем водопаде ярко алой крови, прозрела. Тьма на секунду приоткрыла свои материнские объятия и дала двум взорам встретиться. Его лазурные глаза смотрели с нескрываемой насмешкой и неприязнью в карие глаза, напротив. Она искала знакомые черты, но тупая боль заставляла каждую секунду прокручивать в голове всё сказанное и желать его исчезновения, как в тот раз. — Я не бросала. Бросать — это по твоей части! — глаза кричали проклятия, уста старались не отставать, но правила этой комнаты не давали согласия на лишний шум со стороны пленницы. Слова тонули, пока его сильные, костлявые пальцы впивались всё больнее и больнее. Он смотрел неотрывно, как коршун, выискивающий очередную добычу, и этот взгляд не сулил ничего хорошего. На его лице расцвела очередная улыбка. Добрая, нежная, практически родная, но за ней скрывался очередной поток невысказанного. — Я пытался спасти. Сохранить, вылечить нашу девочку. Я каждый день сидел возле её кровати и смотрел как она медленно увядает. А что делала ты? Где ты была, дорогая? Слова — всего лишь ветер, а его упрёки — иллюзия. Но они попали прямо в цель. Лицо исказила новая гримаса боли и прошлая усталость неожиданно дала о себе знать. Она и не заметила, как всё это время стояла на своих родных, двух ногах, а цепи заметно удлинились. Но это было не важно. Опасные воспоминания и боль минувших дней дала о себе знать. Где она была? — Я старалась её спасти, пока ты похоронил нашу малышку заживо! — ярость, невысказанная обида. Почему она единственная пыталась хоть что-то сделать? Почему он всё то время сидел подле её малышки, ничего не делал, и теперь имеет право высказывать ей все эти претензии? Почему тот, кто был когда-то всем, теперь смотрит на неё как на ничтожество не достойное жизни? Негласный бой, негласная обида, негласная мелодия двух сердец, кода-то бившихся в унисон, а теперь готовых разорвать друг друга в клочья. — Похоронил? Разве не я оплатил её дорогостоящее лечение? Разве не я заменял тебя, когда Сара звала маму? Так всё же. Где ты была, родная? — лёгкая улыбка вновь сменилась на оскал, а елейный голос не сулил ничего хорошего. — Молчишь? Или нечего сказать? Я знаю где ты была. Я знаю с кем ты была, родная. Резкий толчок и Сандра, покачнувшись, вновь полетела на встречу с каменным, промёрзшим насквозь, как её сердце, полом. Темнота. Опасная. Сладкая. Тягучая. Смертельная. Что испытывает человек оказавшись в полной, кромешной темноте? Страх? Боль? Отчаяние? Или злость? Неконтролируемою ярость, что бешенными потоками рвётся наружу, страша снести всё на своём пути. Что «утонувшего» посещает в такие моменты? Только эмоции? Или же… воспоминая, запрятанные столь глубоко при свете дня, а ночью приобретающие особенность оживать и напоминать о себе заблудшим душам. Что хуже? Утонуть в темноте или утопнуть в пучине непрошенных воспоминаний? Когда всё естество человека сжимается до размера зародыша и тихо скулит там, в каком-то укромном уголке, в несбывшейся надежде. Когда единственное желание — это остаться незамеченным и нетронутым. — Мама! Мамочка! Мне плохо! Мне очень больно… Спаси меня, мамочка! — звонкий детский голос эхом прокатился по голым чёрным стенам тюрьмы. Маленькие капли стали капать на утонувший каменный пол. Кап. Кап. Кап. Будто недолгий тёплый летний дождик начинал накрапывать и обещал скоро остановиться. Тяжёлые цепи нещадно впивались в заледеневшую кожу тонувшей. На месте соприкосновений остались, пока неглубокие, раны. Из них держали свой путь маленькие алые кораблики. Женщина лежала на спине и сквозь белую пелену старалась рисовать происходившее и лицо маленькой, звавшей Сандру, девочки. Её, когда-то имевшие цвет спелых каштанов, волосы окрасились в бледный розовый оттенок. По лицу бежали солёные, пропитавшиеся чёрной тушью, дорожки слёз. Пока плотно сомкнутые до побеления губы заходились в немом вопле. — Я здесь. Я никуда не ушла. Я люблю тебя, малышка. Запомни это! Люблю! — хотелось кричать, но слова тонули. Хотелось бежать, но цепи лишали этой маленькой радости. Хотелось встать, но даже это не было позволено в чьей-то игре разума. — Мама! Мамочка! Очнись! Прошу… — голос маленькой девочки наполнился резкими, истеричными нотками и исчез. Даже сквозь купол темноты на лице пленницы отдавались теплом некоторые участки. Будто кто-то дотрагивался до неё и его тепло навсегда отпечатывалось в этой ледяной камере пыток. — Не уходи! Прошу… Не надо… Паника волной накрыла затуманенный разум. Кто это был? Чей голос? Кому она мама? И её ли звали? Столько вопросов, ответы которых скрыты где-то глубоко в памяти и не желают себя показывать. Плюх. Плюх. Плюх. Звук скачущим эхом отражался от стен, потолка и розовой воды. Было трудно понять, что это такое. Камень или чьи-то тяжёлые шаги. — Давно не виделись, солнце! Совсем рядом раздался столь желанный голос родного человека. От неожиданности девушка на полу резко подорвалась. И упала назад едва, сдержав рвущийся наружу болезненный стон. Ржавые оковы небытия отрастили себе острые шипы и впивались в растерзанную плоть обречённой, разрывая её душу на части. — Тише, золотце, тише, — нежное касание к её запястьям, приятно охолодило рвущийся наружу пламенные ленты огня. — Я уже говорил, как сильно люблю тебя? Секунда и резкая вспышка боли ослепила настрадавшийся разум. — Так вот. Я люблю тебя, родная! Больше жизни, — его лилейный голос утонул в болезненном вопле девушки. Больно. Обидно. Одиноко. Почему именно она? Боль ослепила её. Затуманила разум и не давала ясно думать. Но слабая попытка вынырнуть из этого омута оказалась пропащей. Равно, как и попытка выдернуть собственные руки из лап мучителя. — За что? Что происходит, Джонатан? Она пыталась спросить, но слова застряли где-то глубоко в горле, и лишь хриплые стоны сорвались с бледных губ девушки. Она пыталась понять, где он находится, куда смотрит, что на его лице. Но вокруг была всё та же чернота, а слух наполнялся противном хрустом её собственных костей. — Хороший вопрос, дорогая, — сделав секундную паузу, он отпустил её измученное тело. — Что происходит, Джонатан? Ироничный смешок сорвался с уст Никсона, и его лицо украсилось кровожадной ухмылкой. — Итак. С чего начнём? — что-то совсем недалеко от Сандры плюхнулось в воду. — Где твоя дочь, милая? Даже сквозь белую пелену она прекрасно видела изогнутую в немом вопросе каштановую бровь. — Правильно. Её нет. Ты бросила её на произвол судьбы, а сама сбежала — резко огрубевший голос продолжил пытку, начатую её мужем. Последовала ещё одна безуспешная попытка встать, хотя-бы попробовать посмотреть в эти любимые когда-то глаза. Но боль вновь пронзила каждый участок тела, заставив Сандру с тихим вздохом вновь погрузилась в розовую воду, отдававшую солью и железом. — О, да! Как же я это забыл. «Не виновата! Не виновата я!» — искусно парадируя возглас Сандры, проворковал мужчина. — Ты так ничего и не поняла? Плюя на собственное тело, полностью отдавшись эмоциям, девушка предприняла ещё одну попытку подняться. Но чувство, что её разрывают на части, не покидало. Безуспешная попытка, за которой последовала ещё одна. Каждый раз падая, она поднималась вновь. — Упорная, но всё такая же глупая, — брезгливый смех разнёсся по всему пространству, но девушку это не остановило. — Бесполезно, дорогая, ты здесь навсегда. Плюх. Громкий всплеск на секунду прервал довольный смех пришедшего. Неожиданно рот наполнился водой со вкусом поражения. Осталась какая-то секунда, и все мучения прекратятся под злобный лающий смех мужчины. Сдаться и проиграть или не сдаться и погибнуть с честью? — Я люблю Сару. Она моя маленькая девочка, что с таким восторгом рассматривала витрины магазинов, каждый раз находя чему восхищаться, — слова полились сами собой и ни на секунду не смолкали. — Смелая. Храбрая. Бесстрашная. Но она всё равно моя малышка, что при сильном раскате грома бежит ко мне в объятия и утыкается в мою грудь. Воспоминания понеслись одно за другим, словно звёздочки в калейдоскопе. Украшенные рождественские витрины, каждая удивлявшая своим собственным подходом. Где-то воспроизвели картину из «Щелкунчика». Миниатюрный замок с золотыми башнями, по залам которого передвигались дамы и кавалеры, занимал почётное место рядом с рождественской ёлкой, также украшавшей витрину. Рядом с ней стояла непобедимая статуэтка из любимого мультфильма, поодаль, крадучись, приближался мышиный король. Где-то железный путь разрезал заснеженные дали, ведя в тоннель, высеченный под величественной горой. Преломляющий свет и немного конфетти создавали впечатление, что там, в витрине, бушует настоящая вьюга. Они шли медленно, любуясь красотами. Но для Сандры самым главным была реакция её девочки. Порозовевшие щёки, голубые глаза, жадно поглощавшие каждую сцену, искрились радостью и живым блеском. Чувственные вздохи и, крепко сжимавшая мамину руку, маленькая девочка, впечатлённая большим городом. — Вспомни меня, пожалуйста! Ты моя мама! Дышать становилось трудно. Лёгкие пронзало сильной болью, будто что-то стеклянное разбилось у неё внутри. Но тёплые воспоминания затмевали эту боль, даря спокойствие и тишину, пока кто-то тряс её измученное тело. — Я не всегда была рядом с ней. Моя девочка выросла, и я не хотела ей навязываться. Но я всё также люблю и буду любить её, я готова отдать свою жизнь, только бы она была счастлива. Боль отступила, и приятная темнота сменилась на яркий, огненный свет.