васильки.

по рукам стекает кровь

настроение дерьмо

но я улыбнусь

и сделаю вид типа

все окей

ди с силой ударил по стене — и капли крови, текущей с руки, полетели на побелку, оставляя на ней красный след. так хотелось закричать, что есть мочи, бить, что попадется под руку, и единственное, что сдерживает — отец в соседней комнате. он не должен узнать, что что-то не так. он не должен увидеть цветочные лепестки вперемешку с кровью в раковине. не должен. у ди следы от порезов на обеих руках. от самого запястья до плеча. все сплошь покрыто рваными и неровными красными полосами, что, не успев даже зажить, покрываются новыми. он не настолько глуп и самонадеян, чтобы делать их намеренно в попытках заглушить боль. он пытался вырезать назойливо растущие из тела цветы, что еще больнее, чем резалась кожа, рвали ее, словно желая увидеть свет. для подростка светом был глэм. единственным и с лихвой перекрывающим его боль. но ди знал, что как бы он не поступил, глэм не примет его чувства. да черт с ним, даже если и примет, какой от этого толк? взаимности ему не дождаться.

и ты снова делаешь вид,

что есть сотня причин

чтобы продолжать

жить

когда отца не было ома, он украл его футболку. и теперь она — единственное, что спасает ди. он больше не мог видеться с глэмом так долго, как раньше — никогда не знал, когда начнется новый приступ кашля. если тот увидит цветы на руках сына, то поймет, что он влюблен. в кого, конечно, не узнает, но все равно. спросит ведь. и что ответить? «в тебя»? под подушкой ди скопились миллионы голубых лепестков. одна лишняя мысль про объект его любви — и то горло, то руки, а то и ребра разрывались от боли из-за лезущих из них цветов. ди ненавидел и любил их цвет. терпеть не мог тот голубой, что рвется из него, но обожал тот, что был в его любимых глазах. кто бы мог подумать, что все так совпадет. и вот он, разбитый и заплаканный, сползает спиной по белой стене, вырывая с головы волосы и избивая собственные ноги за то, что те не держат. сколько раз эта сцена повторилась за последнюю неделю, раз десять? может, сто? он сбился со счета.

папа думает я наркоман

когда смотрит в мои глаза

он пытался найти траву

но не знает что я рыдал

вода окрашивается в кровавый цвет. футболка отца, надетая на ди, мокнет и тяжелеет, но он этого даже не чувствует. единственное ощущение для его тела сейчас — режущая боль от вскрытых и вывернутых наружу вен. он заливисто смеется, думая, что освободится. это произошло бы в любом случае, только чуть позже, когда бы злосчастные цветы добрались до сердца. васильковые лепестки выпадали из вен, словно те были наполнены исключительно ими, а не кровью. ди кашлял, долго, вновь давясь целыми соцветиями. — как вы меня все заебали. он откидывает голову назад и светлые волосы погружаются в красную воду. ди чувствует, какая она противно холодная. а еще чувствует стыд перед отцом. ему ведь не похуй на него. родной сын, в конце концов. жаль, что так вышло, конечно. они так и не встретились в последний раз.