Научусь тебя любить

      — Ты меня любишь? — обреченно спросил Мо Жань.       — Хватит болтать. К чему эти уговоры? — пробурчал Чу Ваньнин, не отрывая взгляда от монитора. — Я все тебе сказал, езжай один и не отвлекай меня больше.       — Я тебе никогда не был нужен, да? — Мо Жань постоял рядом, ожидая, пока ему подарят хотя бы взгляд. — Я ухожу, Ваньнин.       — Иди уже, — рассеянно ответил Чу Ваньнин.       Мо Жань не двинулся с места. Смотрел на него, и на его лице проступили последовательно отчаяние, боль и злость, а потом он вышел из гостиной. Слышно было, как он переходит из комнаты в комнату, но вскоре его шаги затихли.       Хлопнула дверь, и Чу Ваньнин вынырнул из выдуманного мира, недовольно поморщившись. На подоконнике шумело старое радио, которое Мо Жань, как всегда, забыл выключить.       Ведущие переговаривались и смеялись, а потом из динамика полилась невозможно слащавая песенка. Примитивная, вульгарная, казалось, у певицы словарный запас ученицы младших классов.       Чу Ваньнин не мог слушать ее спокойно. Навязчивый мотив возвращал его в тот дождливый вечер, когда студент Мо догнал его и затащил (вымокшего и злого) в кофейню. Держал за руки, заглядывал в глаза, говорил что-то жарко и вдохновенно, а он, как придурок, смотрел на облепленную темной футболкой грудь и даже думать связно не мог. Он тогда кивал и краснел ушами, шеей и вообще всеми открытыми участками тела. А Мо Жань напирал все сильнее, и через день Чу Ваньнин обнаружил, что выдал Мо Жаню свой номер телефона, да еще согласился встретиться с ним в парке. Как так-то?       Всегда так. Рядом с этим доверху наполненным нахальством студентом профессор Чу становился обыкновенным мужчиной. Мо Жань — сексуальное оружие массового поражения. Где бы они ни были, все взгляды — мужские, женские — словно намагниченные, находили его. Вместе с Чу Ваньнином эти люди жадно разглядывали Мо Жаня. Невыносимо. Поэтому они почти не выбирались в людные места.       Чу Ваньнин хотел встать и заявить, что вот он — да-да, этот удивительный мужчина — он его, и нечего так смотреть. Но на деле он вырывал руку из теплых пальцев и шипел рассерженно, стоило Мо Жаню наклониться слишком близко. А потом Чу Ваньнин только и мог что глотать уксус, глядя, как Мо Жань мило беседует с официанткой.       Каждый раз его разрывало на части от сомнений и неуверенности, и вот он снова услышал эту мелодию, которая прочно ассоциировалась с его беспомощностью перед чарами Мо Жаня. Он сдался тогда, под надрывные завывания певички, вместо того, чтобы встать и уйти. Не смог отказать ему ни в чем. Не хотел. И теперь боялся, что когда интерес Мо Жаня угаснет, тот уйдет и заберет с собой половину Чу Ваньнина, навсегда оставив его сломанным.       Чу Ваньнин позвал недовольно:       — Мо Жань, выключи уже...       Но не услышал мягкого “не злись, Ваньнин”, не почувствовал шагов, не получил мимолетный поцелуй. Чу Ваньнин поднял глаза и потер лицо. Сколько времени он провел вот так, сгорбившись над клавиатурой?       Точно, Мо Жань ушел. И чем он думал, когда звал Чу Ваньнина с собой на праздник? Разве он мог прийти в его семью и сказать: "Да, ваш замечательный племянник теперь в моих ненадежных руках. Я не смогу дать ему полноценную семью, я старше, я мужчина и вы не дождетесь маленьких копий Мо Жаня". Или он и вовсе нафантазировал себе, а для Мо Жаня это представление семье ничего не значило? Тем более: “Да, мы трахаемся. Да, мне все нравится, спасибо, господин Сюэ, что спросили. Вы воспитали хорошего человека”.       И зачем он только вспомнил про секс? Мог ли он думать тогда, сидя со студентом в крошечной кофейне, что скоро они лягут в одну постель?       Никто и никогда. Не раздевал, не трогал. А Мо Жань прикасался так, будто уже знал его тело, гладил, тер, сжимал без трепета и осторожности, а Чу Ваньнин только шире раздвигал под ним ноги и едва выносил такой напор. Эта уверенность Мо Жаня прогнала его страхи. Он подумал, что, раз он заставляет того быть таким… делать такое… Он не так уж плох.       Толчок. Выдох. Нехитрая последовательность, от которой Чу Ваньнин пьянел по-настоящему, никакое вино не кружило так голову.       А потом, влажный и липкий от спермы, дышал жадно, со всхлипами, за которые ему стыдно до сих пор. Мо Жань убирал мокрые пряди, прилипшие ко лбу, утешал его и целовал горячую кожу.       В тридцать лет Чу Ваньнин попробовал страсть на вкус и тут же подсел на нее как на наркотик.       Стыд какой!       Он прошел на кухню, не включая свет, щелкнул кнопкой электрического чайника и открыл шкафчик с посудой. И сразу заметил одиночество собственной кружки. Совершенно ужасная, белая, с торчащими над кромкой кошачьими ушами, она больше не прижималась боком к парной собачьей. Кружки эти приволок Мо Жань, кто же еще. Пить из них — сродни пытке (тяжелые, слишком большие), но Чу Ваньнин фыркнул только, а потом весь вечер просидел за романом, поглаживая фарфоровые ушки.       Куда могла запропаститься кружка Мо Жаня?       Он же… Он же говорил несерьезно?       Чу Ваньнин медленно прошел в спальню и потянул дверцу шкафа. Полка со сменными вещами Мо Жаня пустовала. Он с силой захлопнул шкаф. А потом кинулся к кровати. Вульгарные книжонки в мягких обложках пропали с прикроватной тумбочки. Не было и ноутбука Мо Жаня.       Ушел.       Насовсем ушел.       Чу Ваньнин вернулся в гостиную. Песня все еще играла, и ему захотелось разбить маленькое радио, которое тоже принес в его дом Мо Жань. Говорил, что любит заниматься делами, зная, что миллионы людей сейчас тоже слушают эту самую песню, и в такой момент его одиночество словно растворяется.       Ему было одиноко?       В квартире Чу Ваньнина появилось так много вещей вместе с Мо Жанем. Ему и в голову не пришло бы купить кастрюли или миксер, или что-то подобное. Вот еще. Но с появлением Мо Жаня по вечерам он частенько поднимался из-за рабочего стола, соблазненный запахами ванили и карамели. А как устоять?       Чу Ваньнину казалось, что он плотина, которую смыл поток чужих чувств. Он не мог и не хотел ему противиться. Позволил Мо Жаню войти в его жизнь.       День за днем Чу Ваньнин принимал его заботу и ничего не давал взамен.       Так и не сказал: “Оставайся, не уезжай больше, живи тут со мной”. Сколько раз Мо Жань целовал его вечером и возвращался к себе в общежитие? А Чу Ваньнин все ждал, что тот сам попросится остаться навсегда, и боялся заговорить об этом первым. Страшился, что Мо Жань просто высмеет желание Чу Ваньнина больше не расставаться ни на день. Вдруг бы он сказал, что вообще-то между ними нет ничего серьезного?       Все так и случилось. Он ему надоел. Надоела его холодность, его скучная жизнь.       Жалкий, жалкий Чу Ваньнин. Он думал только о том, что если бы Мо Жань вернулся сейчас и снова позвал его к Сюэ Чжэнъюну, он затолкал бы свой стыд поглубже и сделал бы все, чтобы понравиться дяде Мо Жаня. Может, тот был бы не так уж против их отношений? Чу Ваньнин хорошо зарабатывал, пусть он не очень красивый, но совсем не ветреный, и.. он бы проследил, чтобы Мо Жань выучился лучше всех на курсе. Он бы снял ему хорошую квартиру, он бы… Сделал все что угодно для него.

* * *

      Мо Жань с силой захлопнул дверцу такси, не слушая возмущения водителя. Он откинулся на спинку, стискивая на коленях спортивную сумку, забитую вещами. Мо Жань знал — так все однажды и закончится.       Такой мужчина, как Чу Ваньнин, конечно, не мог долго терпеть рядом неотесанного и надоедливого глупца. Мо Жань старался. Прочел все его книги, не пропускал больше занятий в университете. Он никогда не отвлекал его, пока Чу Ваньнин работал над романом, только деликатно выманивал ароматами свежей выпечки, ведь тот мог не есть целый день. Тогда же он хватал разомлевшего, довольного Чу Ваньнина и тащил его в кровать, или, если терпения не хватало, подсаживал на кухонный стол и получал свой десерт, целуя сладкие от карамели губы. Гладил его тело, так, чтобы от каждого касания Чу Ваньнин вздрагивал и выгибался, закусив губу — боялся, что его крики услышат соседи. Но Мо Жань словно ставил перед собой цель заставить Чу Ваньнина подать голос и всегда достигал ее. Он едва не кончал от одних только звуков, которые тот издавал, забыв о стыдливости. Это была его награда. Мо Жань готов был на все, только бы снова видеть ошеломление на лице Чу Ваньнина, его запрокинутую голову, искусанные губы, чувствовать, как тот цепляется за Мо Жаня и просит еще. Чу Ваньнин был только его в эти минуты. Не принадлежал ни поклонникам, ни студентам. Только ему.       В постели Чу Ваньнин вел себя честно, и Мо Жань надеялся, что со временем он сможет вытащить его из прочной скорлупы. Заставит посмотреть на Мо Жаня, сделает так, что Чу Ваньнин захочет узнать его, и полюбить в ответ.       Но его только сильнее отталкивали, стоило Мо Жаню шагнуть чуть дальше в мир Чу Ваньнина.       Никогда он не был терпеливым, но в этот раз приходилось держать себя на коротком поводке, смирять все неразумные порывы. Только вот прошел целый год, а они словно остались там же. Чу Ваньнин позволял трахать себя, но не подпускал ближе. И Мо Жань устал выпрашивать ласку.       Эта опрометчивая глупость, что сегодня сорвалась с его губ — закономерный итог. Он выпустил свою обиду наружу, но такой человек, как Чу Ваньнин, не забудет этого, не потерпит наглости, не простит его.       Он поспешил. Но привести Чу Ваньнина в родной дом… Это же как доказательство существования их отношений, потому что порой Мо Жань думал, что сошел с ума и выдумал себе Чу Ваньнина. Слишком уж тот был совершенный. Совершенно невозможный. Невыносимый!       Мо Жань застонал и уткнулся лбом в сумку.       — Эй, вы там в порядке? Дать бумажный пакет?       — Лучше веревку и мыло, — пробормотал Мо Жань.       Водитель поймал его взгляд в зеркале заднего вида и потянулся к приборной панели. Заиграло радио, и Мо Жань выругался про себя. Какого хрена зазвучала та самая песня? Он любил и ненавидел ее одновременно. Невозможно забыть, что тогда он впервые остался с Чу Ваньнином почти наедине и касался его, говорил с ним, сидел в полуметре от объекта своего обожания. Песня была дерьмовая, а воспоминания превосходные. Только теперь стало еще больнее.       Они не должны были пересечься в многотысячном университете. Ни единого шанса. Чу Ваньнин не преподавал на его факультете, он вообще редко появлялся в стенах их альма-матер. Мо Жань просто увидел его, стоящего под цветущим хайтаном, однажды. Чу Ваньнин поглядывал на часы, сжимая в правой руке портфель. Хмурился, бросал недовольные взгляды, но Мо Жаню показалось тогда, что тот не зол, а испуган. Он пошел к корпусу вслед за Чу Ваньнином, словно в руке у того поводок.       В просторной аудитории Мо Жань сел подальше от кафедры, затерялся среди незнакомых студентов.       Чу Ваньнин читал цикл лекций о писательстве, и Мо Жань узнал потом, что это был редчайший случай, когда тот появился в университете.       И Мо Жань пропал как-то в один миг. После лекции Чу Ваньнин предложил задавать вопросы, и студенты старались задавать умные, но скучные, чтобы блеснуть перед известным писателем, а Мо Жань тогда поднял руку и спросил: “А вы сами что любите читать?”       Чу Ваньнин помедлил, а потом принялся называть фамилии одну за другой, объясняя, как мастерство этих авторов повлияло на его собственные романы. Мо Жань бесцеремонно перебил его и спросил — неужели тот анализирует каждую прочитанную книгу? Он их что, вместо учебника использует? А что же профессор Чу читает для души? Или, отмокая в ванной, он тоже листает труды классиков китайской литературы?       Ах, Мо Жань хотел бы запечатлеть на холсте то удивление и ярость, которые проступили на лице Чу Ваньнина. Он ясно увидел — под всей отстраненностью прячется весьма страстная натура.       А потом его выгнали из аудитории.       Мо Жань зажмурился. Чертова песня, вытащила все эти воспоминания на поверхность. Он подумал — а слышит ли ее сейчас Чу Ваньнин?       Да блядь!       Такси почти не двигалось, застряв в пробке, и Мо Жань отчетливо осознал — все кончено. Потому что он потребовал от Чу Ваньнина больше, чем тот мог ему дать.       Если бы он не был таким ненасытным. Если бы не хотел присвоить себе каждый вздох Чу Ваньнина, каждую его мысль…       Раз тот не хочет… не готов... Как Мо Жань посмел требовать от него объявить об их отношениях перед другими?       — Возьмите! — он протянул водителю купюры и выскочил из машины.       Мо Жань закинул сумку на плечо, маневрируя между машинами. А потом перешел на бег. В бок билось что-то твердое, наверняка его нелепая кружка, которую Ваньнин ненавидел мыть из-за совершенно ебанутой формы, но мыл и даже иногда заваривал Мо Жаню чай. И затаскивал его к себе домой промокшим, ругая и вытирая капающую с волос воду. А потом грел его в душе, и тело Чу Ваньнина казалось горячее струй воды.       Мо Жань на бегу достал телефон, чтобы предупредить своих, и выругался, глядя на мертвый экран.       Дядя не дождется его сегодня и будет волноваться, но ему плевать. Мо Жань просидит под дверью Чу Ваньнина всю ночь, если потребуется. Он все исправит. Постарается впредь не быть таким жадным и требовательным.       Но стоило ему завернуть за дом, он едва не споткнулся от удивления. На грязном бордюре сидел Чу Ваньнин, наплевав на то, что его брюки перепачкались. Он сжимал в руках телефон и смотрел на экран с таким отчаянием, что Мо Жань испугался. Что случилось? Ему плохо?       — Ваньнин?!       А потом ему показалось, что из него выбили весь воздух. Чу Ваньнин сжимал его, цеплялся пальцами за подбородок и тянул к себе. И Мо Жаню впервые пришлось останавливать его, ведь они были, считай, у всех на виду, а Чу Ваньнин так боялся огласки…       — Не тут… Не тут! Тебя увидят...       Но тот его не слушал. Прижался, наконец, губами и жарко поцеловал.