Имплозия

«…мир, который я считаю настоящим,

является просто описанием мира,

описанием, которое вбивалось в меня с момента рождения».

Карлос Кастанеда. «Путешествие в Икстлан»

***

      Вскоре после случившегося, Максим был сам не свой. Он думал о чужих жизнях, и на него накатывала жуть. Ему хотелось впасть в прострацию. В каком-то смысле, это было понятно. То, что он сотворил, с трудом поддавалось какой-либо логике. Это была настолько злая, нечеловеческая, да вообще по своим возможностям выходящая за любые рамки сила, что его собственные способности казались ему чем-то неполноценным. Ему было страшно. Он мечтал лишь об одном — лечь и уснуть. Но спать было нельзя. Его ждали клиенты.       Макс начал замечать у себя признаки амнезии. Каждый раз, когда он думал об очередной жертве своего безжалостного мастерства, его виртуальные мысли начинали приобретать все более отвлеченный и неясный характер. И, в конце концов, он стал забывать свое настоящее имя. Особенно сильно это проявлялось в периоды кризиса, когда ему приходилось импровизировать на публику. А импровизировать ему приходилось часто. К примеру, он вспомнил про Алису.       «Где ты сейчас? — подумал про себя Максим. — Жива? Или я давно убил тебя… Убил?.. Нет, не знаю. Наверно, мы все-таки встретимся где-нибудь случайно. Как все банально. Смерть».       Печально, однако, но за Алису он стал переживать гораздо реже. Да и переживал ли?       — Максим, к вам гость. Седов, — тут же оповестила камера.       — Впустите, — проговорил Максим планшету, горизонтально стоящему на его столе. — Что там? — спросил он, когда на пороге кабинета появился Седов. — Что-нибудь важное? Или как всегда?..       — Как всегда, — ответил Седов, плюхаясь на стул напротив Максима. — Привет. Про тебя узнал. Сам удивлялся.       — Что ты узнал? — с интересом спрашивал.       — Странный ты стал какой-то, Максим. Все время сомневаешься в себе. Боишься, — Седов нахмурился и, сузив на секунду глаза, продолжил, — боишься даже думать.       — Я ничего не боюсь. А думать — это моя профессия, — с умным лицом продолжал Максим. — И не путай со скептицизмом.       — Не смею, — убедительно отрезал Седов. — Хотя… Честно говоря, ты никогда не казался мне человеком, который ничего не боится. Кстати, как твоя рука? Слышал, сломал? А все пугали, что она не заживет никогда. Синяки не пройдут. А то и… к чертям каким отвалится на съедение.       — С рукой порядок, — ответил Максим. — Склеили. Раньше только гипс накладывали. И мучились. А теперь все лечатся только так. Я вот, пока ездил, вообще на курсы для врачей ходил. И много полезного для себя узнал. Если уж говорить про ум, то я даже убедился, что его у меня нет. Раньше думал, что это болезнь такая.       — Что ты такое говоришь? — тревожно нахмурился Седов. — Неужели все так плохо? Неужели ты разучился думать?       — Дурак ты, Седов, — ответил хмурым лицом Максим. — Ты совсем не понимаешь, что я говорю.       — Так объясни! — потребовал Седов, плавно поднимаясь со стула. — Я попробую понять.       — Давай попробуем, — сказал Максим. — Это легко. Ты живешь как бы в двух параллельных мирах одновременно. Ты постоянно видишь только то, что творится в одном из них, и забываешь о том, что творится в другом. И совсем не замечаешь, что с тобой происходит в настоящем. Таким образом, ум рассеивается на оба мира, а настоящий ты оказываешься ни с чем. Пуст. От слова совсем. Такие дела. Теперь понятно?       Седов с интересом наблюдал за жестами и мимикой Максима и когда тот закончил, сказал:       — Ну, примерно. Только вот как нам с этим жить? — Он опять сел на стул и вопросительно посмотрел на Максима. Тот пожал плечами. — Ладно, — сказал Седов, — проехали. Ты сам понял, что сказал? Где-то я уже это слышал. Я даже знаю где.       — Где? — спросил Максим. — Впрочем, это ведь не секрет, и я не особенный, кому доступны эти знания.       — В романах Пелевина было что-то похожее.       — Ааа… Знаю, знаю, — протяжно отвечал Максим. Они посмотрели друг другу прямо в глаза. В глазах Седова было что-то от его собаки, и Максим подумал, что с ним будет, если он вцепится ему в глотку. Но ничего такого не произошло. Потом Максим спросил: — А про что сейчас пишут в романах?       — О квазиреальности, — сказал Седов.       — А это что? — спросил Максим.       — Потом расскажу. Мне пора. А тебе пора просыпаться, — с этими словами он встал со своего стула.       Максиму показалось, что Седов стал еще выше. Но когда Максим попробовал встать, чтобы пожать на прощание руку своему другу, он не почувствовал в себе силы сдвинуться с места. Он попытался сделать хоть какое-то движение, и в тот же момент рука Седова схватила его за плечо и больно сдавила. И тут же проснулся мозг, сразу определивший, что не следует бояться этой силы. Захотев закричать от ужаса и боли, Максим сделал над собой невероятное усилие и открыл глаза. Он лежал на своей кровати. Рядом, на краю кровати, сидела какая-то женщина. Максим не сразу узнал ее. Она была одета в длинное платье. «Это был сон», — подумал Максим, садясь. Женщина, закинув ногу на ногу, смотрела в сторону окна, и Максим с испугом подумал, что знает, кто это.       — Алиса — отозвалось гулким звоном в его голове. Женщина повернулась к нему и улыбнулась. И только теперь Максим понял, что она не настоящая. Это была женщина лет тридцати с кривым лицом. «Это ее дом, — понял Максим, — она — Алиса. Это о ней я думал во сне». Женщина смотрела на него с улыбкой, а затем начала протягивать к его лицу руку.       — Нет, — закричал Максим, — не прикасайся ко мне, убери руку! Я не хочу… — женщина засмеялась и сдернула платье с плеч. Максим попытался закрыть лицо руками, но руки как будто приросли к бокам, и он ничего не смог с этим поделать.       — Ты снова забыл, что не можешь пошевелиться? Ты не хочешь больше Алису? — спросила женщина.       Максим попытался закрыть глаза, и в этот момент женщина укусила его за губы, впившись в них острыми зубами. Жгучая боль пронзила всё его тело. А точнее то, что от его тела осталось… А от него остались лишь голова, шея, плечи и туловище. Максим вспомнил, что с ним произошло. Понял и ужаснулся. Но все равно не закричал. Он чувствовал вкус крови и полынной горечи. Утопая в пучинах невероятно колючей и словно иглами пронизывающей боли, он крепко зажмурился от безысходности, поскольку сделать он на самом деле ничего не мог. Он не мог защититься, не мог дать никакого отпора. К сожалению, он был марионеткой в руках Алисы. Никчемный и слабый, ему оставалось только терпеть. Как было жаль ему, что подобные ранения не могут быть смертельными. Он уже не чувствовал, что по обе стороны от его губ текут маленькие струйки крови. Этот миг казался мучительно долгим. Настолько долгим, что он успел задуматься о том, что пора бы уже покончить с этим и дать волю рождаться новым мгновениям настоящего.       «Я не могу жить моментом. Я не могу им быть. Я умру, если стану им и останусь в нем. Нет. Я сам решу, кем мне быть и где мне оставаться».       Максим совершенно не знал, что ему нужно сделать, не понимал, что может и на что способен, не имея ни рук, ни ног. Однако наличие головы, а внутри нее функционирующего мозга оставляло ему шансы на дальнейшую борьбу и возможность что-либо изменить. Пока у него есть здравомыслие и тяга к жизни — он не смотря ни на что будет бороться. Ему суждено быть воином в этой истории, а не мишенью для издевательств. Так он решил, и так он и поступил.       Алиса, напившись соленой и густой крови Максима, аккуратно отстранилась от него, вытерев свои словно алой помадой разукрашенные губы. У Максима, почти сразу пришедшего в себя после укуса, возникла мысль, что девушка, сидящая перед ним, похожа на сексуальную актрису из фильма ужасов, которая по сюжету фильма не умирает до последнего. А если и умирает, то непременно возвращается в конце, чтобы в очередной раз порадовать зрителя своей внешностью и своим новым обличием. В данном случае, обличием некоего вампира, кровососки, нагло вытирающей свои губы тыльной стороной руки. Выражение лица ее было довольным, удовлетворенным. Даже кровь, что уже засохла и не стерлась под ее губами, словно сияла от удовольствия, поскольку, наконец, вышла наружу, выплеснулась из системы кровотока, в котором была обречена вечно находиться в движении.       Хорошенько все обдумав и тщательно взвесив, Максим не находил идей и слов лучше, чем бросить в лицо Алисе обвинение в том, что та является наглой и грязной шлюхой, не способной сдерживать свои порывы. Нетерпеливая сука, что вечно хочет отсосать и вечно, блядь, сосет.       Увидев на лице Алисы грусть и обиду, Максим почувствовал себя виноватым, что сорвался и решил, что все-таки следует извиниться перед ней. Ведь, может быть, она не со зла. Да, ему было пару секунд назад невыносимо больно, но какого было ей? Он об этом даже не думал. Решив, что он в полной мере оценил ситуацию и мимику Алисы, он сказал, что дальше так продолжать просто не может. Ей должно научиться контролировать себя и действовать, если уж совсем «умирает», исключительно с нежностью, обходительностью, необходимой аккуратностью и пониманием. Аргументировав свои слова тем, что сам он постарался проникнуться ситуацией, постарался показать ей, что «бросаться в лицо» неправильно, наравне, как и ему не стоило называть ее шлюхой, при том ещё и грязной. За то, что он назвал ее наглой, Максим не стал извиняться, сбросив пару аргументов в сторону того, что наглость — это не всегда плохо, а иногда даже и хорошо, как, например, любопытство в науке. Он отметил, что наглость очень полезна, когда с кем-нибудь флиртуешь и пытаешься перейти на новый уровень в отношениях. Объяснив, что он не против ее наглости, но против ее нетерпеливости, лицо Алисы, кажется, принялось потихоньку становится «попроще». Как часто выражался Максим в ее сторону: «Сделай лицо попроще, а то отсасывать не дам, » — окончание фразы он всегда делал затухающим, и, таким образом, фраза становилась как бы знаком того, что ему было обидно наблюдать ее угрюмое лицо. А когда она угрюмая, у него самого не было настроения на что-либо. Даже более того, ему становилось противно и как бы тесно как снаружи, так и внутри себя.       — Вот, умничка, хорошая девочка, — на лице у Макса начала появляться слабая, но все же улыбка от перемены в настроении Алисы. Теперь ему было не страшно, ведь игра начала идти по его правилам, и теперь он управлял Алисой, а не она им.       — Сколько я спал? — непринужденно и даже с некой деланной ноткой вялости и безразличия попытался выяснить Максим. Нельзя было показывать своей тревоги и волнения. Лишь твердая хватка и уверенность в собственных действиях могли оставлять за ним статус хозяина ситуации. Это было важно. Особенно сейчас, оказавшись здесь, с Алисой…       Алиса изучающим взглядом оценивала и будто меряла Максима. Это напрягало, но он не показывал вида, также продолжая сверлить ее в ответ своим взглядом, наполненным глубокого безразличия и равнодушия, как к происходящему, так и к собственному вопросу.       Наконец, он решил ее напугать. При том самым обыкновенным образом, таким, о котором редко кто-либо задумывается. Максим посмотрел в ее глаза, как бы вопрошая: «Ну чего? Отвечать-то будешь?». Затем, он позволил себе улыбнуться так, как улыбаются только самые милые и самые кровожадные маньяки, которых только мог знать мир. Он хорошо знал, что Алиса боится такого взгляда, начинает сразу смущаться и отворачиваться, сразу давая ему то, что от нее требуется. Незамедлительно. Страх перед сильным, однако одновременно нежным взглядом человека, который иногда бывает не в себе и в принципе добрый как внутри, так и снаружи, сдобренный не раскрываемой тайной собственной души, он держал ее под контролем, и она, не оставляя себе возможности защититься — подчинялась. Алиса девушка простая, она всякого боится.       Тут-то Максим, как бы между прочим, обратил внимание на ее внешность, которая конечно же могла восхитить любого мужчину, который любит бледненьких и светленьких. Она была блондинкой, если не сказать, что крашеной. Максим ухмыльнулся, посчитав очередное оскорбление в ее сторону довольно забавным. Если это, конечно, можно назвать оскорблением. Это было не так важно, ведь дело было вовсе не в оскорблении или каком бы то ни было задевании чувств, а в неком благозвучии звуков, которые рифмовались в его голове в подходящий момент. На самом деле, она была не блондинкой, а пепельного окраса, что отдавал скорее снежно-белым оттенком. Он безумно хорошо шёл ее лицу, да и образу в принципе. Она была похожа на мудрую, но при том любвеобильную эльфийку. Красивые дуговатые бровки Алисы были очаровательны, учитывая, что их дополняли светлые, да, действительно очень яркие глаза цвета лазурного озера. Лазурь… От этой мысли Максиму почему-то захотелось есть.       Отвернувшись от Максима и встав с постели, Алиса подошла к окну, из которого сочился густой свет, оставляя после себя призрачный след от проделанного пути. Максим на секунду поморщился, обратив взор в сторону стоящей Алисы. Его взгляд сиганул прямо в окно, в котором ничего кроме солнца видно не было. Отвратительно. Отзвук пробивающегося солнца ослеплял. Он очень не любил свет. Так же, как и выходить на улицу.       Максим волновался, что станет таким же затворником, как и его друг Седов на фоне своей гелиофобии. Потому-то неудивительно, что Седова прозвали будочником. В одном таком звании столько смыслов… Как минимум из очевидного то, что он постоянно сидит в своей каморке и никогда не выходит оттуда. Далее, по смыслу слово будочник можно понимать как будку и человека, сидящего в ней или следящим за ней. Забавно, что дверь в «будку» Седова синяя, прямо как у ТАРДИС Доктора Кто. Быть может, Седов тоже повелитель времени? Ну, а почему бы и нет? Вот только из будки своей он все равно не выходит. Такой вот, тихий и застенчивый повелитель времени. Впрочем, эта романтика — напыщенная глупость и сор. Никакой он не застенчивый и не тихий. Снова благозвучие звуков и мыслей, идущих одна за другой, уносили Максима в дальние страны и вымышленные миры, в которых, разумеется, возможно всё.       Не успел Максим подумать о том, что некоторые находят в прозвище «будочник» смысл, тонкими метафизическими нитями увязанный с состоянием просветления Будды, как вдруг Алиса ответила, что спал он слишком долго. Она также отметила, что начала уже думать о том, что он уже и вовсе никогда не проснется. Она поведала ему о своем страхе за его жизнь… А также о своем голоде, который очень сильно мучил ее все это время.       — Это было невыносимо, — говорила Алиса, опустив голову. — Я, конечно, благодарна тебе, Максим, но я никак не могла подумать, что когда-нибудь, после моего спасения от неминуемой смерти, я вновь буду чувствовать тревогу и всепоглощающую жажду, равнозначную бесконечному ощущению смерти.       — Я предупреждал тебя, что жизнь перестанет быть прежней, — отвечал Максим, ставший вмиг серьёзным, но это было лишь внешне. На деле ему было плевать на ее проблемы и на ее жизнь. Да, он спас ее когда-то. Да, сейчас она живет с ним и находится в каком-то смысле под его опекой. Но, по правде говоря, ему было так безразлично, что слушать дальше ее унылый женский бред казалось невыносимым. Спас он ее лишь по одной простой причине: ему тоже хотелось крови. А, как известно, чтобы обратить человека в вампира, требуется его укусить, отпить крови (очень аккуратно и не иссушая тела, разумеется), после чего совершить некий обряд посвящения. Похож он как раз на то, что продемонстрировала Алиса, когда Максим проснулся. Поцелуй жизни. Новой жизни, которая имеет свойство сводить с ума время от времени. Она умоляла и клялась всем, что только знала и не знала, она хотела жить, она просила о помощи. На волне чувств, волнений и любви к самому понятию «жизнь», он поддался искушению, убив двух зайцев одним поцелуем.       Алиса, ни на минуту не замолкавшая, вынуждена была прервать свой поток сознания из-за очередного особого взгляда Максима. Лицо ее вновь погрустнело, что вызвало у Максима очередное чувство неприятной тесноты.       «Может, это и есть любовь?» — подумал Максим, но верить в такую чушь отказывался, поскольку Алиса была усладой только для глаз и никак не для души. Он ненавидел те моменты, когда она раскрывала свой рот и несла всякую ересь о том, чего сама не понимает. Может она и думала, что является умной и образованной, но как же горько она ошибалась. Дура живёт уже лет сто, но до сих пор в голове сквозняк, а самое обидное в этом то, что окна не закрываются. Максим в очередной раз посмеялся над шуткой в голове и принялся выводить свою подопечную на чистую воду, то есть намекать на то, чтоб она говорила только по делу.       — Слышала что-нибудь о Седове? Может, новости какие? — спросил Максим своим обычным голосом, смотря теперь уже куда-то в потолок, как он обычно выражался: «в бесконечную пустоту, в бесконечный тлен мироздания…»       — Седов… — зачем-то задумалась Алиса, что было странно наблюдать. — Седов так и сидит в своей будке. А что о нем можно вообще услышать? Я с ним не общаюсь… Умный очень, даже раздражает.       «Да, знать бы тебе, как ты людей раздражаешь, так молчала бы», — проговорил про себя Максим, выражаясь голосом, наполненным гневом, злостью и черным негативом. Он всегда старался звукам и словам в своей голове придавать особую силу, выдумывая порой невероятные интонации для слов, которые порой никогда бы не озвучил.       — Вечно в будке. И вечно вне ее. В этом весь будочник, — медленно проговорил Максим. — Спрашиваешь, что можно о нем услышать? Смешная ты, Алис, очень смешная. Мне даже смешно, мне правда смешно, я даже смеюсь, прямо сейчас. Не веришь? Ахахаха, — свою речь он кончил рассмеявшись.       Алиса смотрела на него недоуменно и чувствовала себя полной дурой. Максим снова смеялся над ней и смеялся потому лишь, что она чего-то не знает или не понимает. Но разве это преступление? Ей стало грустно и обидно.       — Я не хочу с тобой больше говорить. Лучше бы ты вообще не просыпался.       — Слушай сюда, — угрожающе начал Максим. — Если хочешь, а я знаю, что ты хочешь, то тогда, конечно, уходи. Но перед этим подай мне воды и таблеточку, что лежит на столе, — закончил он свою речь уже мягче, но с тем же заметным напряжением в голосе.       — Ты тупое тело без органов! — уже не выдержав наглости, Алиса взорвалась.       На ее лице начали выступать едва заметные морщины, сама она стала точно фурией, разгневанная и взвинченная, но все такая же глупая и пустая внутри, равно как и ее агрессия. Волосы, как бы наэлектризованные от злости, что было кстати к ее физиономии и тону голоса, стали вдруг более объемными и пышными. Максим ещё подумал, что в этом определенно кроется эстетика, видимая только редкому или особому глазу. Впрочем, как редких, так и особых людей должно быть в мире поровну.       «Сильное заявление, — подумал про себя Максим. — Что же, пока я спал, эта глупая решила прикоснуться к «высокому»? Не похоже на нее, но видимо возраст и любопытство, которые, по правде говоря, в этой сфере ей совершенно не свойственны, взяли свое и привели ее к трактату Делёза и Гваттари?».       Максим, спокойно перенесший выпад Алисы, задумчиво посмотрел в ее сторону. Теперь, когда она вся полна гнева и плещет им во все стороны, как переполненный кипящий чайник свистит со все бóльшим напором, ему стало легче.       Он давно заметил в себе такую странную черту, что когда он является зачинщиком чьего-то гнева и агрессии в свою сторону, при том, что он прав, а человек взбешен, то ему становилось хорошо, отчасти даже забавно и смешно. Может быть, ему нравилась чужая боль и эмоции, что он способен вызывать в людях, а может, это была его защитная реакция и лишний повод показать себя с лучшей стороны, демонстрируя свою сдержанность и спокойствие.       — Читала, пока я спал? — с легкой улыбкой спросил Максим. Однако Алисе такое его лицо показалось надменным и снова вызвало в ней бурю эмоций касаемо того, что он снова ее унижает. Иначе бы так не спрашивал. В свою очередь, Максим и думать не думал в очередной раз задеть ее, ведь ему действительно было интересно, откуда его подопечная знает такие термины.       — Какая тебе разница? — отвечала Алиса с еще большей злостью.       Ее голос уже резал слух, ибо сложно было называть это обычной речью, поскольку похоже это было уже на крик.       — Ты чего орешь-то? Сдурела? Успокойся! Успокойся, слышишь? Разоралась… Совсем ненормальная.       — Я не буду тебе говорить, — упорствовала Алиса.       Подобный оборот при разговоре с Алисой наиболее всего раздражал и выводил из себя Максима. Он любил разговоры по делу, когда в беседе есть суть, смысл, какая-то идея, и оба увлечены тем, что желают раскрыть идею, «раздеть» ее, так сказать, и посмотреть на обнаженку, повертеть ее и поиграть с ней, придумав различного рода способы применения ее на практике. Этим он частенько занимался с Седовым. А вот с Алисой… С ней вечно какие-то проблемы. С ней невозможно говорить. Она просто не понимает, просто не понимает и все тут. Даже ведь дело не в том, что она глупа и узка рамками своего сознания. Она просто не хочет даже, ей неинтересно лезть туда, где не видно света. Дура. Ученье — свет, а неученье — тьма. Вот тебе и узкие рамки. К свету тянется, умной казаться хочет, а ведет себя как баба из потемок, которая только во мраке красива. Впрочем, и там она с пакетом на голове. Вновь заулыбавшись, Максим подумал, что надо бы менять подход к ней. И вообще, пора самому научиться находить к ней подход. В этом может крыться какая-то особая веревочка, что приведет к новому пути, который пока не открыт, не виден. Ибо пока это потемки. Это всегда потемки, когда хотя бы один из команды не понимает или не согласен. А из тьмы надо выходить. Правильно, борьба — единственный способ стать сильнее. Вновь убежав в бурю размышлений и покинув настоящий момент, мир вокруг остановился. Мир остановился, а момент поменял свое место в реальности. Это и было тем, что Максим обозначил как «имплозия».       «Наконец-то, — подумал Максим. — Даже таблетка не потребовалась. Теперь мы можем двигаться дальше. И теперь мне потребуются руки и ноги, ибо иначе ничего не выйдет. А что должно выйти? Да, ещё предстоит выяснить… Мне пока неведомо, но ризома приведет меня тонкими нитями к цели. В этом я не сомневаюсь. И пускай тернии будут плотными, мир будет черным, а я буду бестелесен — я найду исток».       

***

             Оказавшись напротив синей высокой двери, Максим, ни на секунду не задумываясь, узнал ее. Эта дверь принадлежала Седову. «Дверь к Седову — это как Дверь в иное измерение», — всегда думал Максим.       Ну и конечно, всякое измерение, основанное на великой фантазии странных людей — а странными нынче всех принято называть, — оно было больше внутри, чем снаружи. Да, прямо как и наши души, хранящие внутри огромные миры, море счастья, боли и прочего из того, что только может прийти в голову человеку. Бесконечный хаосмос — вот как отзывается о внутренних мирах людей Седов. Это всегда цепляло. Такие рассуждения всегда рождали в сознании Максима интересные и нетипичные мысли. Это и было одной из многочисленных причин, почему Максим так близко общается с Седовым. Для Максима он всегда был и навсегда останется кладезем гениальности, не смотря даже на то, что он может когда-нибудь очень сильно измениться. В душе Максима он останется тем же старым, добрым и мудрым будочником.       Максим посмотрел вниз, а потом по сторонам, чтобы убедиться, что он на самом деле «стоит» перед дверью и у него есть руки, чтобы постучать. Неслышно выдохнув, Максим три раза постучал костяшками кулака в дверь Седова.       — Дружище, открывай! Это я, Максим! — на его лице непроизвольно начала растягиваться улыбка, точно также, как когда идешь на встречу к другу, который от тебя в метрах пятнадцати-двадцати, вы смотрите друг на друга и невольно улыбаетесь, а иногда даже смеетесь. Прекрасное чувство, думал про себя Максим. Просто волшебное, ведь вот она — дружба, вот она — настоящая радость от встречи с настоящим другом. Людей, которые пробуждают в нас такие эмоции, никогда нельзя отпускать. Ведь эти люди на самом деле дороги нам, они уже крепко засели в нашем подсознании. А раз так, значит все это не просто так. Amor fati — следовать пути, что дает нам жизнь, довольствоваться тем, что имеем, радоваться настоящему и уходить во все с головой — вот что действительно важно для человека с глубоким внутренним миром.       Вслушиваясь, есть ли движение за дверью, Максим определил, что есть. И не только движение, а еще и тихо играющая музыка. По звучанию она напоминала одну из песен Стрыкало. Максим сразу понял, что Седов сейчас медитирует или погрузился в ностальгию по старым временам, когда они были моложе. Когда сидели за кухонным столиком, покуривали самокрутки, говорили за жизнь, а на фоне как раз играла одна из таких песен. «Да-а, хорошее было время», — стоя с улыбкой у двери Седова, размышлял про себя Максим.       В следующую секунду грозный голос из-за двери спросил: «Кто-кто?!». "Да, таков был Седов, — снова у себя в голове подтверждал Максим. — За дверью он грозный и, казалось, что даже злой. А еще иногда глуховатый, но это возраст, тут ничего не попишешь. К тому же, дверь у него новая. Может, звук меньше пропускает, кто его знает.       — Я! — отвечал ему Максим. — Седов, это Максим, открывай! — погромче выкрикнул Максим, наклонившись лицом чуть ближе к двери.       — А-а, Максим, ну да, заходи. — Уже помягчавшим голосом говорил в ответ Седов. — Давно тебя не видел! — подмечал он, открывая дверь.       Отворивдо конца вход в будку, два друга встретились взглядами, оба взаимно обменялись добрыми и широкими улыбками, и тогда Седов отошел чуть от двери, чтобы пустить Максима внутрь.       Седов не был седым или лысым, но он был светлым, а волос у него был редким. Ростом он был не сильно высоким, как раз примерно роста Максима, а это где-то метр семьдесят пять, не более. Седов был в серой майке-алкоголичке. Это одна из любимых домашних летних вещей, которые он обычно носит, прохаживаясь по своему дому. Также, по дому он редко ходил в брюках, обычно в шортах, что были чуть выше колена и резиновых синих тапочках сорок второго размера. У Максима такой же размер ноги, да и размер одежды у них был примерно одинаковый. Оба носили L-ки, но Максим предпочитал больше М-ку, так как он был чуть менее объемный, нежели Седов, что вечно слонялся по своей «будке», ел, что-то придумывал и параллельно наращивал себе живот.       Конечно, себя он не забрасывал, иногда тренировался, чтобы привести себя в норму, а в остальном усердно занимался своим внутренним миром, так как считал его более важным. Но и не был так категоричен, когда речь касалась спорта и внешних характеристик его тела. Тело — это сосуд, хранящий в себе неповторимую душу. Его, как и душу, нужно не забывать держать в тонусе. И всегда следует помнить, что забросив одно, как ни крути, а забрасывается и другое. И наоборот, сфокусировав сильное внимание на одном, упускаешь из виду все остальное, а это непозволительно, и даже критично, если мнишь себя внимательным и ответственным. Так на этот счет выражался когда-то Седов, когда они с Максимом сидели за кухонным столиком, обсуждая все и сразу, совершенно не боясь перескакивать с темы на тему и смешивать метафизику с чем-либо обыденным и лежащим на поверхности.       «Оно и верно, — говорил всегда Седов, — ведь мудрость — вечный спутник простоты. Так даже Кант говорил, а уж ему-то имеет смысл верить».       Максим, слушая его бесконечные речи и мысли, постоянно поражался глубине ума Седова.       Зайдя внутрь, Максим пожал руку своему другу, а потом стремительно начал разуваться, то ли обрадовавшись тому, что у него сейчас есть руки и ноги, то ли просто не терпелось поскорей пропустить формальности, касающиеся входа в чей-либо дом.       — Руки можешь там помыть, — сказал Седов, указывая пальцем в сторону небольшой раковины.       — Ага, спасибо! Помою с удовольствием! — говорил Максим, голосом столь восторженным, что казался даже уж слишком притянутым за уши. — Сейчас такое тебе расскажу, Седов, ты такого еще не слышал.       Седов задумался и с недоверием покивал. Конечно, он к таким заявлениям всегда относился скептически. Еще он любил на подобные выражения отвечать цитатой Гераклита Темного: «Нет ничего нового под солнцем», вкладывая в эти слова довольно очевидный смысл. Ничем его уже не удивить…       Максим помыл руки с мылом, вытер полотенцем. Седов при этом все тщательно контролировал. После, они оба сели за кухонный столик. Потом Седов резко встал, глянул Максиму прямо в глаза, и написано в них было, что что-то в этом мире не так. У Максима возникло ощущение, что он нарушил какой-то закон дома, или того хуже, сам того не зная, человека убил, и теперь разыскивается полицией, а Седов только что вмиг вспомнил об этом, и теперь думает, как бы его сдать. Было страшно и тревожно. К счастью, это длилось лишь мгновение. Длинное мгновение, однако…       Седов сказал, что скоро вернется и попросил Максима подождать на кухне. Пока Максим ждал, все тревоги и волнения уже успели отпустить его. Почему-то с Седовым было спокойно, а без него, в его будке, было еще спокойнее. На Максиме сказывался тот страшный сон, что он совсем недавно видел, тот, который как раз был с его участием. Но он старался не думать об этом сейчас, по крайней мере, зацикливать свое внимание на этом в данный момент точно не стоило.       Но поделиться с Седовым было необходимо. Важно было услышать его мнение об этом. Максим набрался уверенности, так как почти наверняка был уверен, что Седов — это путь на новый уровень. Разговор с Седовым в этом измерении должен значить очень много. В воздухе прямо-таки витал плотный туман суровой значимости происходящего.       «Сейчас что-то будет, — подумал про себя Максим»       На кухне вновь появился Седов, с очень широкой улыбкой. Такая улыбка частенько появлялась на его лице — она почему-то всех успокаивала. А еще всегда интриговала, и было всегда невтерпеж узнать, почему он так улыбается, не смотря даже на то, что улыбается он постоянно.       «Вечно у него такое лицо, что все знает, и всех хочет запутать!» — говорил про себя Максим и невольно улыбался в ответ Седову.       — Я принес табачок, и аппаратик для кручения, — говорил счастливый Седов. — Сейчас покурим с тобой, ух! Хорошо будет, Максим, правда же? — довольная улыбка никак не собиралась сходить с лица Седова.       — Да-а! — воскликнул Максим. — Покурим! Круто будет, это не то слово.       Максим всегда очень сильно погружался в настроения Седова, и порой, мог даже потерять голову и всякий здравый рассудок. С какой-то стороны, всякий кто предпочитал общество Седова — становился его продуктом, отточенной фигурой на его игровом поле. Словно весь мир ему подвластен… А ведь он постоянно сидит у себя дома, и почти никуда не выходит. Откуда браться этой силе? Для Максима это так и осталось на уровне неразгаданной тайны.       Седов, теперь уже со всей серьезностью и полной отдачей делу, принялся крутить самокрутки. Сначала он пальцами прогнул ленточку, чтобы была ямочка для табака, затем подставил с одного конца фильтр, закрыл свою машинку и взялся за бумагу. Выпрямил ее, аккуратно вложил в машинку и, закрутив наполовину внутрь, взял машинку в руки и поднес к губам. Провел языком по широкой стороне бумаги и докрутил машинку.       — Хе-хе, — улыбался Седов проделанной работе. — Вот, одна уже и готова. — Седов вынул из своего аппаратика готовую самокруточку и со всей аккуратностью положил ее на стол. — Ну, ты рассказывай, не молчи, я пока вторую сделаю.       Максим выдержав еще несколько секунд молчания, принялся рассказывать все последовательно. Поведал он Седову о своем сне, о разговорах, которые они вели, хоть он их и смутно уже помнил. Рассказал о том, каким ужасом окончился для него сон.       — А потом я проснулся, — немного сбивчиво закончил Максим. — И рядом уже была Алиса.       Седов недоверчиво промычал.       «Плохой знак», — подумал Максим.       — Почему ты решил, что ты тогда проснулся? — аккуратно задал свой вопрос Седов.       Максим не сумел найти ответа, поэтому молчал с минуту.       — Все было так, как обычно бывает в жизни, реальности имею в виду. Я открыл глаза, я увидел Алису, я как бы очнулся, не знаю как сказать по-другому… опомнился что-ли. Вспомнил кто я, и кем являюсь, я начал мыслить более осознанно, вот что я хочу сказать.       — Хм-м, хочешь сказать, что во сне ты думал сбивчиво, неосознанно, и говорил полную чушь? — Седов сузил глаза, вглядываясь в Максима. — На самом деле, будь то реальность, или сон, ты никогда не смог бы наверняка определить, где находишься на самом деле. Над этим вопросом сидят величайшие умы и по сей день.       Максим хотел что-то сказать, но Седов перебил его, сказав быстрее.       — Никто не знает правды! Ты, как и я, — обречен жить в неведении! Ты родился дураком, и ты умрешь дураком. — Седов был безжалостен, лицо его было полным силы, какого-то упрямого намерения донести до Максима эти мысли.       — Неужели от этого нет спасения? — грустно спросил Максим.       — От этого бессмысленно даже пытаться спасаться. Зачем тебе это? Ты ведь даже не понял, как оказался у меня дома, а задаешься такими вопросами. Думаешь, что ты чем-то лучше ребенка, которому дали в руки телефон? Он не знает, как он устроен, он не знает даже половины тех функций, которыми обладает устройство в его руках. Но ребенку все равно. Он самоуверенно и бесстрашно принимается нажимать на все кнопки, беспорядочно водить пальцами по сенсорному экрану, ожидая каких-то реакций от телефона. Так вот, чем ты лучше? Знаешь ответ?       Максиму захотелось курить.       — Никто не знает! — завершил Седов.       Через минуту оба закурили и пустили фантазийные завитушки дыма.       –Иногда вот так уйдешь в какую-то тему, какой-то вопрос, да, и потом страшно становится. Люди до сих пор очень поверхностные существа, Максим. Не мучай себя глубокими смыслами, поиском истины. Мы пока просто не доросли до этого. Мы все еще очень ограничены, и к тому же очень ленивы.       Седову видно понравилась тема. Он продолжал свою речь еще добрых полчаса, пока Максим совсем не поник настроением. Ему сталось плохо, ощущения начинали почему-то подводить. Его состояние становилось очень дряхлым, слабым.       — Седов, слушай… Со мной творится что-то… И вообще, откуда ты узнал?.. Я ведь правда не помню как оказался перед твоей дверью.       Седов с грустью посмотрел на Максима. В глазах Седова проглядывалась жалость. Тогда-то Максиму стало еще хуже, чем было. Он ощутил сильное головокружение и непонятную, всепоглощающую слабость.       — Ты падаешь, Максим… Падаешь, а по дороге вниз, или куда там… Витаешь в воспоминаниях, всячески цепляясь и держась за знакомые образы. — Из глаз Седова потекли слезы и он закрыл лицо руками. — Неужели ты еще не устал мучать себя?.. Не устал говорить сам с собой?       Максима охватил сильный ужас, и в момент все начало расплываться так, как смывается краска с полотна. Краски мира, краски черт его друга принялись накладываться друг на друга, пока картинка не перестала быть в принципе отличимой. Все предметы вокруг сливались в какое-то одно непонятное и некрасивое пятно. Максим закружился, встав и намереваясь бежать туда, куда глаза глядят. Но глаза уже ничего не видели.       Сначала потухли цвета, потом бесцветные пятна слились в неразличимую кляксу, а потом и клякса стала растворяться, постепенно теряя свои контуры, и, в конце концов, слилась с общим фоном.       Все перестало существовать, мир перестал быть, а красота рассеялась в глазах смотрящего.