и отчего-то режет всё изнутри

После Сибири они спят в разных постелях и почти не разговаривают. Точнее, молчит Олег. Серый-то изо всех сил пытается инициировать диалог; невпопад задает вопросы о том, что сегодня на ужин и не пора ли им снова сменить квартиру. Даже шутит, что если их и поймают — то потому, что из-за кошмарной бороды Олега спутают с террористом из запрещенной во всем цивилизованном мире организации, а уж никак не из-за мелькнувших в толпе рыжих волос человека с самым высоким индексом узнаваемости. Олег даже не пытается улыбнуться. Не смешно. Он тщится понять, как один и тот же человек мог хладнокровно разрядить в него пистолет, а сейчас он же берет за руку в попытке поцеловать пальцы, словно ничего не случилось, словно нет этой стены, которую выстраивает перед собой Олег в попытке собрать себя из осколков. Думал, что придется лечить Серого; а оказалось, что сам далеко не в порядке, стоило только посмотреть на него, очухавшегося после транквилизаторов — точно такого же, как и прежде, только, как оказалось, того, прежнего, Олег совсем не знал. Олег отдергивает руки от настойчивых прикосновений, отворачивается от пристальных взглядов, подчеркивает всем своим видом: я вытащил тебя, потому что когда-то поклялся защищать, я просто добьюсь, чтобы ты был в безопасности, и все, баста, ухожу. Ни разу не произносит этого вслух, хотя изо всех сил пытается разлепить губы и сказать: я не буду с тобой. Но смотрит на бледное осунувшееся лицо, на рассеченный улыбкой рот и забывает, что доверять ему больше не знает, как. Уйду, повторяет про себя Олег. Я однажды уйду. Не потому что он прогонит. Не потому что контракт потребует. Уйду по своей воле. Впервые сам решу его покинуть. Как только исчезнет угроза обнаружения спецслужбами. Врет сам себе и понимает это: они оба давно в безопасности с новыми стерильными биографиями, с чужими именами. И все реже Олег обещает себе уйти. В очередной комнате, сжавшей их выкрашенными в синий цвет стенами, он стоит на кухне, теряясь во вспышках воспоминаний из студенчества, из их нелепой совместной жизни на старших курсах. Из их недолгих попыток сохранить отношения вскоре после красного диплома Серого. Его колют иглами воспоминания, все тело чешется, словно от аллергии, когда Серый садится за стол позади него и щелкает клавиатурой ноутбука, и весело говорит, что раздобыл деньги. — Купим тебе тот крузак, — обещает он. Так же обещал в детстве, что разбогатеет и подарит все, что Олег пожелает. — Рванем в Мексику, — предлагает. Так же строил планы в каникулы после второго курса, когда Олег из армии вернулся. — Олег, ну хоть кивни или головой помотай… — просит. Олег снимает сковороду с огня, перекладывает стейк на тарелку, застеленную бумажной салфеткой. Оборачивается, потому что слишком явно ощущает этот взгляд между лопатками, словно лазерную точку прицела. Глаза у него красные. Ночью он бродил между кухней и ванной. Опять. Может, снилось ему плохое? Не говорит ведь. Из-за этого Олег на взводе. — Давай с крузака начнем, — нехотя говорит Олег. Машина нужна. Большая, надежная машина. — Черный? — Конечно, черный, — отвечает Серый. Улыбается одними губами, глаза — страдают. — Спасибо, Олеж. — За что? — хмыкает Олег. Не показывает, что его гарпуном вспороло это полузабытое, детсадовское “Олеж”, которым один только человек во всем мире его и звал. Возвращается к тарелкам, кастрюлям, сковородкам. Это привычно. Это не обидит. Это не расшатывает и так скверную душевную организацию, только тронь — и все с грохотом на осколки рассыпется, и никто уже не соберет обратно в подобие личности. — За то, что разрешил тебе подарок сделать, — бормочет Серый. Стучит по клавиатуре. — Я уж и не чаял. Ты же все, что я говорю, теперь в штыки принимаешь, — еще тише добавляет. Олега простреливает в левую сторону груди. Он кусает губы. Зациклился на себе. Будто он один страдает. Будто его обманывает напускная веселость Серого. — Извини, — глухо говорит Олег. — Убирай ноут, обедать будем. И сидят друг напротив друга молча. Серый уже не пытается заговорить, давно, должно быть, понял: Олег теперь с ним не разговаривает. Уходит в другую комнату, если Серый пытается заполнить тишину монологом. Скользит нож по тарелке с лязгающим звуком, и Олег передергивается. Руки Серого замирают. Он аккуратнее пилит стейк, больше не скребет сталью по керамике. Олег смотрит только в свою и его тарелку, в глаза ему — ни за что. Лишь потом, когда Олег начинает мыть посуду, а Серый встает рядом с полотенцем и протирает тарелки, прежде чем вернуть их на полку, Олег заговаривает: — Почему не спишь? Выглядишь плохо. — Просто не спится. Он касается локтя Олега словно бы случайно. Олег вздрагивает. Каждое прикосновение от него, каждый звук теперь — как удар хлыстом, все тело дергается. И все же там, где он ненароком задел, горит кожа. И это не лихорадка, не пожирающий жадный огонь. Это тот жар, который вспыхивал в минуты близости тысячу лет назад. — Кошмары? — Мне больше ничего не снится. Как Кутх ушел — так все, отрезало. Никаких снов. Никаких кошмаров. Просто забытье. Он вытирает ножи и аккуратно складывает их в ящик для посуды. Осторожно дотрагивается до плеча Олега губами, дотрагивается так невесомо, что через футболку даже не ощущается. Дыхание его чуть мажет шею. Олег прикусывает щеку изнутри так сильно, что выступают рефлекторно слезы. — Просто не могу заснуть. Верчусь с боку на бок. Кровать скрипит. Ты просыпаешься. Поэтому и ухожу на кухню. Чтобы ты хотя бы выспался. Я договорился на завтра с оружейником, — резко переводит тему на бытовые вопросы — теперь их быт таков: раздобыть документы, оружие, новую квартиру с арендодателем, который не будет задавать вопросов. — Мне лучше не идти с тобой на встречу. — Верно, не стоит, — соглашается Олег. Жалеет его. Вопреки всему, жалеет, а обнять и успокоить, как раньше, не может. И все же день за днем Олег сдается и идет на уступки, а иначе — зачем это все? Зачем он выкарабкался из лап смерти, зачем потратил последние деньги и связи, чтобы пробраться в ряды федералов и увезти его, одурманенного, ослабшего, из Сибири? Зачем? Олег не находит ответа. Просыпается однажды, а Серый — сидит у его постели, положив на край голову, и руку Олегову тянет к своим длинным волосам. Воспоминание обжигает так сильно, что Олег рывком садится, шипит: — Обрежь уже их, не доходит, что ты с длинными слишком приметный? Серого как ветром сдувает, он остается на кухне, Олег ворочается без сна всю ночь. Слышит, как Серый опять ходит между ванной и кухней. Олег укоряет себя за вспышку. Не подумал. Едва вынырнул из сна, и желание было одно: оградиться. А у пальцев — фантомное прикосновение к его волосам. Даже не дотронулся еще, только за запястье Серый тянул его к себе, а подушечки пальцев уже ощущают мягкие пряди. Напротив Олега — пустая смятая постель. Он тихонько встает и подходит к ней. Ложится в нее и тянет одеяло на плечи. Пахнет Серым. У него больше нет дорогих духов, одеколон после бритья у них один на двоих — Олег снова стал каждое утро соскабливать щетину с лица; у них общий шампунь три в одном с резким мятным запахом. А все равно пахнет — не общими ароматами, а Серым. Олег утыкается лицом в его подушку, где еще недавно была его голова, словно бы даже чувствует тепло, оставшееся от его тела. Что его дернуло встать посреди ночи и положить голову на постель рядом с Олегом? Что его дернуло за руку потянуть? Олег жалеет о своей вспышке. Жалеет, что прогнал. Просто — волосы эти… Держать ладонь на его голове, зарывшись пальцами в мягкие пряди, — одна из немногих вещей, о которых Олег мечтал с самого детства. Он думал об этом, когда его втроем били ногами одноклассники. Он думал об этом, лежа со снайперкой на крыше недостроя, гладя курок. Он думал об этом, когда ему бок глубоко порезали на Востоке. Он думал об этом всегда. Что вот все закончится — и он вернется к Серому, коснется его волос, а тот в ответ уткнется носом в плечо. И все хорошо будет. Все на свои места встанет. И сейчас бы — взять в ладонь его голову, его затылок, так хорошо ложащийся в руку, прижать к себе. Впервые за последнее время Олег разрешает себе об этом думать. Между ребер путешествует осколок и мешает дышать. И все же он рушится в иллюзию близости, мечтает о нем как раньше. Только не будет ведь больше никогда как раньше. В свою кровать Серый так и не возвращается, хотя Олег почти этого захотел. А утром Серый встречает с короткими волосами, красными глазами, повинной головой. Олег застывает. Глазам своим не верит. Как был после сна — в одних трусах, встрепанный, с отпечатком подушки на щеке, — так стоит в проеме двери и пораженно глядит. Замечает крошечный порез на ухе. Дрожащими руками кромсал, значит. Серый напряженно застывает между столом и окном, свет гладит его, и светится белизной кожа, сияют нимбом всклоченные пряди. — Тебе нравится? — напряженно спрашивает. Сжав спинку стула, делает шаг ближе. — Я сделал, как ты сказал, Олег. Хочешь, еще короче обрежу? Сердце у Олега как в тисках, между ребер колет. Колючки, как от репейника, в желудке распускают шипы. Куда уж короче. — Нет, нормально, — хрипло выдавливает. — Так пойдет. Навстречу ему — потухший взгляд, и он прошивает тело осколочным снарядом, куда там каким-то пулям, эти печальные глаза — вот что причиняет настоящую боль, вот что горше смерти. Он разворачивается, прячется в ванной. Утренние ритуалы. Помочиться, почистить зубы, побриться. В мусорном ведре — отрезанные пряди волос. Олег смотрит на них, прикусывая зубную щетку. Царапает ногтями грудь там, где круглая гладкая точка шрама. Еще не побелел, как застарелые. Еще розовый. Олег смотрит на свое отражение. Будто и не спал, хотя после пяти ударов по его святой вере в Сергея Разумовского он рано ложится и поздно встает, в сон клонит постоянно. Серый, что ж ты натворил… Волосы жалко. Олег возвращается на кухню. Натыкается взглядом на потухшие несчастные глаза, на заострившийся кончик носа. В волосах он больше не спрячется, не уронит прядь на лицо. Нервно греет пальцы о белую чашку, тянет горьким запахом кофе. Кусает губы и отворачивается, стукает чашка о столешницу, шуршит надломленный пакетик сахара из Мака, стучит ложка. Олег слушает, как он размешивает сахар, и никак не может заставить себя к нему прикоснуться. Даже подойти ближе — сложно. Тогда он совершает то малое, на что способен: берет из холодильника ветчину и плавленный сыр, нарезает хлеб, сев за стол. Готовит ему бутерброд и, поднявшись, ставит тарелку рядом с его чашкой. Случайно касается рукой его локтя. Он стискивает кружку. Короткие волосы непривычно топорщатся на затылке. Олег впервые сам к нему так близко подошел за все эти недели. Вспоминает сон в его кровати. Телом ощущает тепло — его тепло. И каменеет. Растягивает эти мгновения. Оголенная шея — такая нежная. Она прямо перед ним. Грудью Олег почти прижимается к его лопаткам. — Тебе идет, — говорит Олег и, прикрыв глаза, на одних инстинктах тянется к линии роста волос на загривке. Как животное, приникает губами, глубоко втягивает его запах. По всему телу Серого проходит дрожь. Но он не оборачивается, словно боится спугнуть. А Олег все жмется губами к его шее, покрывшейся мурашками, к мягчайшим светлым волоскам, едва заметным на белизне его кожи. Еще пару секунд. Еще немного. Осколки, путешествующие по его телу, превращаются в льдинки, а он внутри так горит, что любой лед растает. Это один шажок из тысячи, и все же Олег его сделал. Как раньше точно не будет. Но, может, будет по-другому. Он отстраняется, пятится назад. Лицо полыхает, стук сердца отдается даже в ушах. Серый поворачивается к нему, в одно мгновение порывисто обнимает, положив подбородок на плечо. Рука его — между лопаток, вторая — на талии, и держит так крепко, что дрогни — и он скрутит не хуже спецназовца. Дыхание его опаляет шею. Он сбивчиво твердит: — Прости, Олег, пожалуйста, прости, я все сделаю, только прости. Скажи, что мне еще сделать. Олег поднимает руку, но не обнимает в ответ. Это прикосновение к шее Серого словно выпило все силы. Но впервые в такой близости с ним не колят изнутри иглы. Хватка Серого ослабевает. Он кладет руки на плечи, смотрит в глаза. И тогда Олег все-таки берет его за талию, холодные ладони — на обжигающее тело, гибнет во взгляде заплаканных глаз, вдыхает горький запах тревоги и печали. Серый вдруг начинает дрожать всем телом, по-детски обнимает за шею, прижавшись щекой к щеке, и виснет на Олеге, словно ноги его не держат. — Прости, — едва слышно шепчет. И Олег чужим деревянным голосом отвечает: — Давным-давно простил. Не в прощении дело. Он и сам не знает, в чем причина отчуждения, почему все режет так изнутри. В нем нет гнева, лишь тень обиды. Он не хочет мучить Серого, а все равно причиняет ему боль одним лишь своим существованием. — Мне нужно еще время, — наконец произносит Олег. Серый тесно прижимается к нему всем телом, дрожа, словно в ознобе, хотя он горячее тысячи солнц. Каждый изгиб его совпадает с телом Олега, каждый острый угол находит мягкое местечко. Сплавляется в единое целое. И Олег кладет подбородок ему на плечо так же, как Серый — уложил голову к нему. — Я ускорю время, — говорит. — Я знаю, как заставить бежать его быстрее. Правда знаю, Олег. И он стекает на колени, легко выпутываясь из объятий Олега, без жара его тела разом становится холодно. Он смотрит снизу вверх, держа ладони на бедрах Олега. Хватает за руку и целует пальцы, не отрывая взгляда от глаз. Олег соврет, если скажет, что не думал об этом. Соврет, если скажет, что не мечтал о нем. Запрещал, блокировал эти мысли, потому что от каждой из них — кололо и резало, скатывался по артериям кусок стекла. Но сейчас, глядя на коротко остриженную рыжую голову, на измученные глаза, на приоткрытые губы, он не ощущает боли. И тогда он сдается. Позволяет стянуть с себя нижнее белье, вздрагивает от горячего дыхания, прикусывает щеку изнутри от касания губ. И время действительно начинает течь быстрее.