Москва не верит

      Московский даже не морщится, когда слышит очередное обвинение в собственной жестокости, жадности, аморальности и прочих крайне нелицеприятных качествах. Слышал ведь уже не раз, а все слова словно заезженная пластинка, аж хрустят от скопившейся в бороздках грязи и пыли. Однажды, правда, кто-то из европейцев снизошел дать ему новое имя – Мордор, и это даже рассмешило Михаила, довольно тепло относящегося к произведениям Толкина. Оригинально получилось, внесло разнообразие и даже понравилось самому Москве.       На этом все попытки внести что-то новое и конструктивное закончились. Обвинения и требования не менялись, как и реакция на них Москвы. Ему даже не больно, а пиджак от брызжущей слюны и плевков и отстирать можно. Нет, конечно, лучше сразу сжечь, а после купить новый, стильный, красивый, который незамедлительно оплюют на следующей международной встрече.       Мише не жалко, у него денег много, а значит, и пиджаков. В конце концов, это лишь повод обновить гардероб. - Самовлюбленный ублюдок, изолируйся от цивилизованного мира, - что же, у Варшавы был действительный повод ненавидеть его. Много воды утекло, много поступков никогда не будет забыто. Миша лишь усмехается, он тоже ничего не забыл. - Ты больное животное, которое стоило бы усыпить, - Лондон, как и всегда, был более корректен в своих высказываниях. Москва улыбается лучезарно, не позволяя словам задеть себя. Им никогда больше не причинить ему боли. - Ты угроза всему миру, диктатор и террорист! – неизвестно как оказавшийся вместе с Вашингтоном на собрании Нью-Йорк опять не следит за выражениями, но Москва лишь цокает языком и вежливо просит не приходить больше с домашними животными на собрания. В конце концов, при входе в здание даже табличка висит, что с питомцами вход воспрещен.       Обвинений много, криков и ругани тоже, а вот конструктива – совершенно не хватает. Миша тяжело вздыхает, умывает лицо ладонями и чутка потирает глаза и виски. Хочется спать, ведь за последние сутки ему совершенно не удалось этого сделать, пускай и в самолете были все возможности для этого. Излишки работы копились, словно снежный ком, и позволить себе такую непозволительную роскошь, как сон, Московский не мог. Главное до пятницы дотерпеть, тогда и передохнет. Главное, не путать ударения.       Особенно сейчас, когда внезапно так пусто и одиноко. Он тот самый общий враг, объединяющий коллектив, только вот рядом с ним никто и никогда не сядет, не заговорит о рыбалке или скачке цен на нефтяном рынке. Миша убеждает себя, что ему абсолютно наплевать и не верит ни одному слову, брошенному в его адрес коллегами.

***

- Москва, чертов ублюдок, который обкрадывает и разоряет нас! - Твоя правда! Три завода у меня увел и деньги все себе забрал, а мне что теперь делать!?       Миша слышит этот разговор абсолютно случайно, приехав на форум во Владивосток. Отошел ведь буквально на минуту, выпить живительной пробуждающей жидкости из своей карманной фляги и поговорить по телефону, как окружение вновь показывает свои истинные лица.       Он видел презрение и зависть на лицах с самого своего приезда, но продолжал лучезарно улыбаться и шутить, игнорируя очевидную неприязнь. Какое ему дело до тех, кто не способен отвечать за собственную жизнь? Проще, оказывается, найти виноватого в своих несчастьях и пасть на землю, ручки по сторонам раскидав. Москва говорил часто о перспективах, о возможностях, о целесообразном использовании ресурса, о маркетинге, да только прислушивался кто-то?       Все исконно верили, что каждая заслуга Московского непременно свалилась ему на голову чаном с золотом. Что дело все в его мелочной вороватой натуре, а не в том, что каждая монета – это труд, пот, боль и слезы. Москва слезам не верит, кажется. Москва слез и не терпит, разве что иногда, в качестве исключения и только в отношении определенной личности.       Миша смеется, сплетников своим появлением пугает, улыбается столь же лицемерно, что и ему, и обещает какие-то дотации. Жадные глаза блестят, клянутся использовать все только во благо городов, да не верит им Москва. Никогда и ни в чем не верит.

***

      Целовать Петербург – это всегда сладко, с легким привкусом мятных конфет. Целовать Петербург – это нежно, особенно после горячей близости, которой они так самозабвенно отдавались всего несколько минут назад. Саша красиво выгибался, жался только ближе, ноги раздвигал призывно, до тянущих мышц после. Тянулся к ласке и дарил её сам со всей отдачей и желанием.       Обнимал сейчас так по родному и искренне, тормошил светлые пряди волос тонкими пальцами чуть игриво, заставляя Московского фыркать из-за того, что взлохмаченные волосы лезли в лицо и щекотали нос. Александр лишь сдержанно улыбался, находя сие картину весьма забавной и продолжал, пока Михаил не перехватил наглую кисть и слегка не прикусил кожу на запястье, даря ласку по-своему.       Лежать вместе под одеялом и дарить тепло друг другу – особый ритуал, не менее важный, чем секс и прогулки, бесконечные походы по кабакам, барам и ресторанам.       Они не говорят о чем-то серьезном и важном, да и о любви тоже не говорят. Смотрят в глаза друг другу, даря короткие и нежные поцелуи, прижимаясь лишь ближе и не распуская объятий.       Петербург же не выдерживает, переполненный самыми светлыми и теплыми чувствами, отрывается от очередного и не последнего поцелуя, и шепчет на самое ухо, потираясь кончиком носа о висок. - Ты самый лучший.       Миша улыбается широко, прижимает Сашу к себе еще крепче, до возмущенно нахмуренных такими медвежьими объятиями бровей. В словах Петербурга не сомневается. Ему Москва верит.