Работа в ЩИТе

Грант Уорд изучал взглядом маленькую видеокамеру. Камера в камере, какая горькая ирония! Он сидел в тюрьме ЩИТа вот уже три месяца — достаточный срок для того, чтобы обдумать все. Его наставник Гарретт погиб и, пожалуй, даже понес заслуженное наказание. Он был жестоким нарциссом, убийцей. Но он был той единственной опорой, которую Уорд потерял. Впрочем, потерял он не только Гарретта. Он потерял себя — и уже давно, как выяснилось. Жестокость была ему свойственна, но не больше, чем всем остальным. Это он понял, когда Фитц отключил временно подачу кислорода в его камере. Это было заслуженно, сам Грант не мог бы поспорить с тем, что едва не обрек Фитца и Симмонс на мучительную смерть. И, конечно, он заслужил как минимум ненависть в глазах прежде близких ему людей, а как максимум — такого же поступка. Но дело было в Фитце. Не важно, насколько ужасно поступил Уорд, важно, что Фитц едва не переступил ту самую черту, за которой человек уже не видит различий между добром и злом и едва не убил своего противника. Очевидно, что сам Уорд этого не видел. Но как же Фитц? А Симмонс? А все остальные? Колсон регулярно приходил к камере Уорда и молча сидел рядом некоторое время, не спуская проницательного взгляда с заключенного. Уорд не хотел признаваться в этом даже самому себе, но ему было чуточку больно видеть укор в глазах Колсона, как бы тот ни старался выглядеть невозмутимым. Фил был хорошим человеком. А Грант был первоклассным шпионом, как Наташа Романофф до службы в ЩИТе и потом в команде Мстителей. Поэтому их всех бывший агент умел читать как открытую книгу. Сегодня, впервые за долгое время, Колсон не пришел. Наверное, решил, что бесполезно тратить время на несговорчивого узника, ведь Уорд так и не извинился перед ним. Хотя он знал, что его не простят. Но, возможно, кто-нибудь его поймет. И, видимо, только Колсон. Пожалуй, сейчас он впервые готов поговорить. Вот только кому он теперь сдался? Уорд горько усмехнулся. Действительно, кому? Человек со сломанной жизнью, который чуть не сломал жизни им всем? — Колсон? — Негромко позвал он, глядя в маленькое окошечко камеры, прикрепленной к потолку. В ответ — только оглушающая тишина. — Эй? Э-эй! Колсон! Нам надо поговорить! — Чувствуя себя полным идиотом, он помахал в камеру двумя руками. И снова нет ответа. — Ах да! Разумеется. Вы ведь отключили звук. Ну что ж, давайте так поговорим! — Охотно включился в выдуманную им самим игру, сказал вслух Уорд. — Вы ведь все равно не слышите меня. И не видите, наверное. Отлично! Он прошелся из угла в угол — это не заняло много времени. — А вообще, я хотел извиниться. Перед всеми вами. Фитц, Симмонс, вы ненавидите меня, я знаю. Вы правы. Я бы и сам ненавидел себя. Если бы только я мог себе позволить ваш гнев! Я бы разнес всю вашу базу ко всем… ! — Окончание фразы лишило ее всякого намека на вежливость. Уорд схватился за голову. — Все как в дешевой мелодраме, честное слово! Ну вот, уже сам с собой говоришь, поздравляю, Грант, просто поздравляю! А ведь Гарретт учил, что нельзя проявлять слабость. Он сдох… не будем обманывать друг друга, он не умер, а сдох, потому что и жил как собака, нет, хуже… Грант выругался, как портовый грузчик, и отвернулся от крошечного глаза видеокамеры. Он слишком хорошо помнил то, как застрелил своего единственного друга-пса по приказу Гарретта. Он ведь мог солгать. И поступил бы как настоящий шпион. Но он выполнил жестокий приказ и поступил как фанатик. Наверное, таким же образом рассуждала Святая Инквизиция, а потом и их вынужденный лидер — Красный Череп. Великих целей у Гарретта было хоть отбавляй! — А у меня нет ни одной! — Заорал Уорд. — Нет цели! У меня была семья, ваш уродский ЩИТ и был моей семьей! Вы ведь даже хуже Гарретта! Вы дали мне надежду, которой не суждено сбыться! Уорд, чувствуя, что впервые за десятилетия теряет контроль, схватил подушку и безотчетно швырнул ее в камеру. Она предсказуемо не долетела, с мягким стуком упав на пол. — Вы и стали семьей! — Отчаянно выкрикнул он. — Но Гарретт был для меня всем! Вы что, думаете, о, вы думаете, я не понимал? Ошибаетесь! Дорогие мои агенты, вы очень сильно ошибаетесь! Я знал, что Гарретту я не нужен! Но я хотел стать ему нужным! Хоть кем угодно! Я же любил ту жизнь, которую ненавидел! Он не дал мне выбора! И я не имею права давать этот выбор вам! Потому что не знаю, как иначе! Слышите вы меня?! Уорд в отчаянии ударил кулаком в стену. Предсказуемая боль. Только она не смогла унять ту боль, что сейчас заполняла его душу. Перед кем теперь чиниться? Не только Уорд знает их как облупленных — они теперь знают его ничуть не хуже. — Вы! Были! Моей! Семьей! — Орал он, на каждое слово разбивая в кровь кулаки об стену. — Но он… он! Я бы сам убил его! Сам! Но он — все для меня! Уорд усмехнулся. — Окажись Гарретт кем угодно, я бы пошел за ним. Смешно, да? Он бы воевал везде, где можно! А я бы приносил победу! Всем, на кого он работал. Всем… кроме себя. *«Правда ли Ты говорил со мной, Господи? Ты ли в руки мои клинок вложил?». Уорд чувствовал себя отвратительно-бесконечно обязанным Гарретту. Тот вытащил его, кажется, из ада. Грант должен был не только служить Джону, он должен был чувствовать себя счастливым от этого. Потому что иначе — потеря всего, что имеет ценность в этом мире. Уорду пришлось стать цепным псом, потому что так было проще. Потому что иначе было нельзя выразить свою благодарность и иначе нельзя было выжить. Уорду даром не сдалась эта ГИДРА, эти высокие идеалы, которые бесконечно долго задвигал ему Гарретт. Что-то в словах наставника было неправильным, ненастоящим, но с другой стороны, Уорд был не в том положении, чтобы требовать и даже чтобы просить. Ему оставалось только выживать. Выживать — и лишь с оружием в руках. Предавать, обманывать, отнимать жизнь. Превращать постепенно свое сердце в металл, потому что иначе с такой службой можно сойти с ума. Наверное, когда человек изначально не склонен к рефлексии и чувствительности, ему живется проще. В глубине души Уорд понимал, что, может, он и не способен долго философствовать, но вот чувствительности и эмоциональности ему было не занимать. Об этом не знал никто. И он сам постарался об этом забыть. Но вот Колсон убил Гарретта, и Грант вспомнил. С сожалением вспомнил о своей человечности. И это было больно. Он орал вперемешку с ругательствами и слезами, он разбил руки, он сломал все, что можно было сломать. — Фитц! Ты слышишь меня? Фитц! Давай, включай свой газ! Симмонс! Ты же хочешь убить меня! Не тяни! А то я… точно, конечно! Я вас убью! Что! Ты! Ждешь! Уорд еще сильнее ударил по стене и пронзительно, громко закричал. Без слов. Громко, отчаянно на пределе. Он даже не думал, что может… вот так. На неожиданно высокой ноте. Странно. Непривычно. Казалось, само тело его предавало. Уорд не думал, что может согнуться в три погибели, а потом и вовсе упасть на пол и лежать, прижимаясь щекой к прохладному покрытию. Он не думал, что будет постоянно вздрагивать, так, словно у него судороги. Было такое однажды. Он помнил, как спал в палатке, и вдруг ногу свело. Нет, эта боль была вполне терпима, однако ощущение того, что он не контролирует какую-то часть своего тела, было удивительным. И также Уорд даже представить себе не мог, что будет беспрерывно, через слезы, кричать. Если бы он в этот момент мог связно думать, он бы непременно решил, что сошел с ума. Но он не думал. Перед глазами лишь мелькали обрывки из воспоминаний его жизни — слишком яркие, такие четкие, будто все это произошло с ним только что. Он не ожидал, что его предаст не только собственное тело, но, в первую очередь, сознание. А может, и его душа. Или он ее? Вся команда Колсона, кроме Бобби, Мака и Хантера, которые в этот момент находились на задании, мрачно смотрела в экран. Оттуда шла видеотрансляция из камеры Уорда. Скай кусала губы, Фитц скрестил руки на груди с таким видом, словно он теперь никому и никогда не позволит сдвинуть себя с места или заставить изменить положение тела, а Симмонс подавленно молчала. Одна Мэй казалась образцом невозмутимости. А Колсон… выглядел, казалось, так же, как обычно, однако с его лица будто бы ушли все краски. — И давно он? — Слишком сухо и безразлично спросил Колсон. — Трудно сказать, — отозвалась Скай. — Мое внимание привлекло подозрительное движение в камере Уорда. Когда я включила звук, он… — Как раз обещал убить меня, если я сам его не прикончу. Или себя, — закончил Фитц мрачно. — Ему нечем. — Что — «нечем»? — Так же отстраненно спросил Колсон. — Убить себя нечем, — немедленно отозвался Фитц. — Думаете, он специально? — Вероятно, — подала голос Мэй, склонившись к экрану и презрительно поморщилась. — Затеял какую-то игру. — Он так уже минут сорок, — возразила Скай. — И это только когда я подошла. — Ты же его не защищаешь? — спросила Мэй. — Нет, но… не похоже, чтобы он играл, я неплохо наловчилась его понимать. По-моему, это он всерьез. — Уорд всерьез слетел с катушек? Может, я… — Фитц щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить слово. — Это… потому что кислород? — Не думаю, что ты перекрыл ему кислород так надолго, что он свихнулся, — сардонически усмехнулся Колсон под истеричные крики Уорда. Последний больше не сыпал проклятиями, не извинялся публично, не винил никого. Он вообще ничего не говорил. Рычал, орал, стучал по полу, оставляя следы крови от своих рук. — Что будем делать? — Мэй тоже скрестила руки на груди. — Он и камеру вышибет, с таким-то настроем. Только этих проблем нам не хватало! — Джемма? — Робко позвал Фитц до сих пор молчавшую Симмонс. — Я не знаю. Сама бы убила его. Но… если он и дальше будет продолжать в том же духе, он устроит себе сотрясение мозга или сломает ребра. Я не хотела бы его лечить. — Она успокаивающе положила руку Фитцу на плечо. И тот впервые не отстранился. — Я сам пойду к нему. Надо же, а ведь я думал, он не захочет со мной разговаривать, — невесело хмыкнул Колсон. — Будь осторожен, — коротко кивнула ему Мэй. Посмотрела еще раз на экран, где Уорд катался по полу. А потом взглянула на Колсона. Тот ответил ей долгим полным горечи взглядом. Нетрудно было догадаться, что именно она вспомнила. Знал бы Уорд, сколько раз она кричала так же, как он. Как разбивала плитку в ванной, как резала руки — не для того, чтобы с собой покончить, конечно, нет. Но боль неплохо отвлекала. До какой же степени Уорд отчаялся, что ему стало уже наплевать на то, что его слабость видят все остальные? Да, работа в ЩИТе не была праздником. Она не была легкой и не всегда была правильной. Вот только «не всегда» не означает «никогда». *** Уорд не сразу заметил Колсона. А потом его затуманенный взгляд зацепил идеально вычищенные черные ботинки. И среди тысячи других каким-то звериным чутьем Уорд узнал бы обладателя этой обуви. Он приподнялся, вставая на колени, а потом, опираясь руками на бедра, покачиваясь, встал. — Колсон, что… ? — Грант поморщился. От криков он почти сорвал голос. — Это я тебя хочу спросить. Зачем ты кричал? Я пришел. Ты можешь сказать все мне в лицо, — спокойно отозвался Колсон. — В лицо? Вам? — Уорд подошел вплотную к прозрачной сетке, отделяющей его от остального мира. И вдруг истерично засмеялся. Тихо, но достаточно очевидно. — А вы… — захлебываясь смехом, выдавил он, — все это время… смотрели! Извращенец! Уорд хохотал. Конечно, Колсоном это происходило не впервые в жизни. Однако он уже очень давно не ощущал себя настолько беспомощным. Он не ожидал, что его сердце внезапно начнет стучать чаще. Но видеть, как истеричный смех Уорда постепенно превращается в отчаянные всхлипы без слез, было слишком… неприятно? Больно? Противно? Просто — «слишком». Пожалуй, только сейчас Уорд был с Колсоном по-настоящему честным. Интуитивно понимая, что так будет правильно, Колсон отключил охранную сетку на мгновение и зашел внутрь камеры. — Уорд, — негромко позвал он. — Успокойся. Скажи мне все, что хотел. Вот он я. Грант даже подавился своим смехом-воем. — Сказать? — Просипел он. Кадык Фила судорожно дернулся. Зачарованный, он смотрел на то, как Уорд медленно, словно в кино, падает на колени и заносит руку для того, чтобы ударить своего собеседника. Но вместо удара он ухватил Колсона за лацканы пиджака, пачкая ткань своей кровью. Он стоял на коленях, задрав голову кверху. Из носа текла кровь, она тонкими ручейками затекала в рот, который кривился в нервной улыбке. — Сломал ты мне жизнь, агент Колсон! — Выдавил он наконец. — Сломал жизнь! — Я? — Ахнул Колсон, однако, его сердце болезненно сжалось. Ему не составило труда понять, что Уорд искренне верит в то, что говорит. Не посочувствовать своему собеседнику в этот миг было невозможно. — Может, речь идет о Гарретте? — Гарретт, — с усилием повторил Уорд и покачал головой, все так же не отпуская пиджак Колсона. — Он-то что! Но вы… позволили поверить, что все будет хорошо. Но… — он закашлялся, но продолжил, — этого не будет. Вы не простите меня. Я бы вас… все равно… предал. — Ты мог не предавать, — неожиданно мягко сказал Колсон, — это был твой выбор. Ты мог все нам рассказать. Поверь, когда мы были командой, мы бы от тебя не отвернулись. — Не мог, — шепнул Грант. — Уорд, — беспомощно сказал Колсон. — Тогда убейте меня. — Нет. — Сломал ты мне жизнь, агент, — повторил свистящим шепотом Уорд, заходясь снова в отчаянном смехе. Сил уже ни на что больше не оставалось. Колсон умный, сам все поймет. Или не поймет. Уорду было почти все равно. А ведь когда-то он правда готов был умереть. Не только за Скай, в которую он все-таки втрескался! А за каждого из них. И оттого он сильнее ненавидел себя за предательство. Конечно, он мог им все рассказать про Гарретта — и они вместе придумали бы, что им делать. Но Уорду просто не пришло в голову им рассказать. Он не знал. Просто не знал, что так можно. А оказывается, так можно было. Сил на слезы, на крик и смех больше не было. Но что-то внутри сотрясало его. И вдруг Колсон наклонился к Уорду и аккуратно поднял его с колен, усаживая на кровать. Некоторое время молча сидел рядом, придерживая за локоть — и для того, чтобы Грант не набросился на него. И чтобы не навредил себе. Однако тот и не собирался ничего делать. Он только дрожал и хватал ртом воздух. — Посиди спокойно, — ровно, насколько мог, сказал Колсон. Вышел из камеры, с некоторой внутренней дрожью вытирая окровавленные руки о свои брюки, достал из кармана пиджака флакон с прозрачной жидкостью, вылил в стоящий рядом стакан, а потом наполнил его водой. Вновь зашел в камеру к Уорду. Тот сидел и равнодушно смотрел в одну точку. — Выпей. Это успокаивающее, — Колсон протянул ему стакан. Уорд взял его и вдруг как-то беспомощно улыбнулся. — Руки… дрожат. Действительно, его руки так и ходили ходуном, наверное, после многочасовой истерики, мрачно отметил про себя Колсон. — Ух ты ж. Бог мой, дай мне терпения, — пробормотал он. Обхватил крепко своей ладонью руку Уорда и помог ему поднести стакан ко рту. — Одни проблемы с тобой, — как-то устало и неожиданно доверительно сообщил Колсон, забирая, наконец, из дрожащих рук Уорда опустевший стакан. — Мне жаль, — выдохнул Грант. Колсон отвернулся. — Как ты себя теперь чувствуешь? — Голова… кружится. Говорить сложно. Он понимал, что Симмонс вряд ли придет к Уорду, однако оставлять его в таком состоянии было бы неправильно. Жестоким Колсон не был. Он не был даже справедливым. Он был милосердным. — Немного. Единственный человек, к которому Колсон не хотел проявлять милосердие, а лишь справедливость, был Грант Уорд. Однако, после всего, что увидел Колсон сегодня, он не мог поступать с ним просто справедливо. Он хотел дать Уорду еще один шанс. Он видел сейчас не только убийцу, а израненного и страдающего человека. — Позже я принесу тебе таблетки. И, если хочешь знать, я тебя понял. Колсон не представлял, что должен был пережить Уорд, если он и дорожил командой, и ненавидел ее. Его жизнь не могло сломать никакое зло мира, но сломала доброта. Уорд отрицательно помотал головой. — Я знаю, ты никому не веришь. Но попробуй.- Улыбнулся одними глазами Колсон. Насколько мог, он понимал боль Уорда. Тот спрятал ее настолько глубоко, что поверил в то, что его суть почти ничем не отличалась от убеждений его наставника. Из благодарности, собственно, из самых добрых чувств Уорд и стал ему служить. Стал выполнять за него всю грязную работу, стал его глашатаем и даже палачом. Но сейчас, погрузившись в себя, он был близок к покаянию. Колсон осознавал, что ничего уже не будет так, как прежде. Но он может помочь Гранту Уорду. Для этого необходимы три вещи: не выпускать его из их тюрьмы, дать ему цель в жизни и, по крайней мере, сейчас, не позволять ему видеть свою команду. Свою бывшую команду. Колсон очнулся, когда теплая ладошка коснулась его плеча. Он поднял голову. Трудно сказать, как долго он просидел за своим столом, спрятав лицо в ладонях. — Сегодня был непростой день. — Да, — нежный голос Скай был тем якорем, чего ему сейчас так не хватало. — Мы все видели. — Как команда? — Они растеряны, — честно ответила девушка. — В порядке только Мэй. — И это хорошо! — Колсон встал. — Отдыхайте. Нам всем это необходимо. *** Когда Колсон во второй раз пришел к Уорду, тот выглядел уже более спокойно и, пожалуй, даже адекватно. И даже помыл руки и стер кровь с лица. Что ж, это было вполне разумно. — Прими эти препараты. — Спасибо, — прошелестел Уорд. — Тебе лучше лечь спать. Не знаю, что ты сейчас себе придумываешь, какие планы вынашиваешь… попробуй это забыть, тогда мы все избежим проблем. Так будет лучше. Долгое время ты верил Гарретту — теперь попробуй поверить мне. Они тебя не простят. Но у тебя есть шанс начать все сначала. Забудь ты обо всем. Хотя бы попытайся! Уорд бессильно вздохнул и лег на спину. Он помнил, чему его учили: никогда не сдавайся. Ударь первым. Вот только никого из его учителей не осталось в живых. Возможно, иногда сдаться — это самая лучшая стратегия и от этого решения выиграют многие? Уорд понимал, что его сердце настолько выжжено болью, что он, наверное, жив только благодаря тому, что отчаянно цепляется за кого-то — раньше за Гарретта, теперь за желание отомстить Колсону или, скорее, самому себе, потому что не хотел Уорд никакой войны. Вообще, война ведется для свободного пути, а это ему было даром не нужно. Он, как ни странно, и правда был в чем-то похож со Скай — он ведь тоже мечтал о том, что у него будет спокойная жизнь, друзья или хотя бы приятели и, возможно, когда-нибудь, даже семья. Уже давно эти чаяния стали практически недостижимы. Но сейчас, потеряв все, что ему было хоть немного дорого, Уорд увидел нечто большее: искреннее человеческое сочувствие в глазах Колсона. Уорд мало в своей жизни видел добра, и потому сейчас ему внезапно стало ценно и важно даже малейшее проявление сердечности по отношению к себе. Ему никто не обещал легкой жизни, но почему-то бывший агент ГИДРЫ вспомнил, как в самом детстве, услышав игру на рояле, подумал, что мог бы также. Или, возможно, даже лучше. Он вспомнил, как ему сказали в школе, что у него абсолютный слух, а он, уже наученный горьким опытом потерь, только пожал плечами. Уорд думал о том, что его тонкие пальцы, которые могли перебирать клавиши и заставлять людей плакать, нажимали на курок, сворачивали шеи, выдергивали чеку из гранаты. Все это промелькнуло в голове Уорда меньше, чем за пару секунд. — Вы расплываетесь, — тихо ответил Грант. — Это меня не удивляет, — приподнял бровь Колсон. Уорд уже собрался что-то ответить, но неожиданно для самого себя мысленно согласился с доводами Колсона. Ему стало легче. В чем была причина, Уорд понять не мог — то ли помог короткий, но искренний разговор, то ли он действительно смог выразить, пусть и в таком отчаянном крике, всю свою внутреннюю боль, то ли причина заключалась в чем-то ином, однако, ему стало правда лучше. Но Уорд не мог долго об этом размышлять — очень сильно хотелось спать. Закрывая глаза, он все еще видел слегка нечеткую, но такую привычно-знакомую фигуру Колсона рядом с собой — и почему-то это придавало уверенности. Уорд не смел надеяться, потому что за все эти годы практически забыл, что означает это чувство и как оно вообще ощущается. Однако он видел — и такого не пропустишь — что Колсон умел надеяться. Наверное, это что-то такое легкое, весеннее, праздничное. И пусть Уорд почти разучился испытывать это ощущение надежды, никто не может помешать ему наблюдать. **«Бог простит меня, а пока — все, кто любят меня — за мной!». *, ** цитаты из песни «Жанна» группы «Немного нервно»