Кинжальные Слёзы.

— Я ненавижу тебя. Алёша сидел на забросанном предметами, замазанном краской, поцарапанном полу, прижимал руками колени к груди. Он весь трясся от слёз и от холода. Он плакал безудержно и безутешно, он истерично рыдал, он ненавидел весь мир. Не только её ненавидел — всех. — Почему меня? — спросила Цапля. Она наматывала кусок какой-то тряпки на тощую грязную лапку с острыми коготками. Птичьими коготками, пахнущими помётом. «Это она насмехается, — подумал он со злобою, — это она всегда так, ходит, эдакая безучастная: то тряпку намотает, то браслет на ногу нацепит, то перья в голову воткнёт. Всё ей радостно, всё ей счастливо. Пойдёт со своей Ариной за пуговицами в лавку, а обо мне и та, и эта думать забывают. Да я!... Да я!.... Да Арина для меня всё сделать готова, если этой птицы на виду нет. А как её увидит — так всё! Нет меня. Пустое место». «Почему меня ненавидишь?» «Ещё спрашивает, почему. Я сейчас всех ненавижу. Весь мир ненавижу. Всех.» — Ненавижу тебя, птица! Потому что ты во всём виновата! Ты, всё ты! Его прорвало. Да хоть небо пусть сейчас на землю свалится, ему плевать было бы. Главное — он обижен! Он в печали. Он ненавидит. И ВСЕ вместе с ним должны ненавидеть, и ВСЕ должны быть солидарны. Это его поглощало. Это настигало, как лавина, как ураган, это было повсюду. Эмоции лились потоком. Мальчик Алёша тонул в жалости к себе самому, он упивался вездесущим чувством злобы и ненависти. — Часто ты плачешь, Алёша? — спрашивает Цапля, а сама скребёт коготком пятно грязи у себя на шее. Кусочек этой грязи отваливается и падает с шелестом на крыло. Алёша поднимает-таки глаза выше, к цаплиной морде, а у самого по коже проходит мелкая дрожь. Цапля смотрит прямо и насквозь, её взгляд острый, как наточенный осиновый кол. Светящиеся желто-болотные глаза. Её глаза многое в себе таили, и Алёшу всегда пугал этот мерцающий костёр внутри них. Эта Цапля всё видела. Сколько он плачет, когда он плачет, почему плачет, зачем. «Я обманываю себя? Она ничего не видит. Она знает только свой лес, как ей прокормиться, как пахнет прелый лишайник, как зудят комары. Какого цвета болотная тина. И своих лягушек вылавливает из самой трясины. Больше ничего!» Нет, всё же видит. Ей нет оправданий. [Алёша вспомнил, что он ведь НЕНАВИДИТ]. Он распахнул глаза: глаза капризного ребёнка; скривил раскисший рот. Слёзы продолжали течь. Такие острые, режут глаза. «Больно. Больно. МНЕ БОЛЬНО!» Мальчик Алёша никогда не скрывал эмоций. Он устраивал сцены тогда, когда ему этого хотелось. — Да к чёрту тебе знать, сколько я плачу, паршивая птица! — ревел он. — Да, часто! Почти каждый день! Попробуй не плакать от такой жизни. Ты другая, тебе всё легко! [Сам он не окончательно был уверен, что его сестра была «другой», что ей было легче. Но уверенность всегда приходила сама собой, стоило ему только взглянуть на Цаплю]. Она стояла немного криво, прислонившись к стене, кусок дрянной ткани всё так же болтался на её руке. Потрёпанный мужской жилет, сшитая матерью юбка. Грязные, пышные рукава блузки. Длинные манжеты. Медное кольцо на большом пальце правой руки. В цвет волос и радужки глаз. Алёша упорно скрывал от себя, что глаза «паршивой птицы» хоть и были пронзительны, но светились отнюдь не презрением к нему самому, и не насмешкой. Птица смотрела с обыкновенной жалостью. Алёша, испугавшись [испугавшись простить], старательно размыл это осознание подтёками накипевших слёз. Он вспомнил недавнюю обиду. Ему теперь было всё равно. — Да, тебе все легко!!!! — продолжил мальчик свои обвинения. — Ведь как ты живёшь – не живёшь, а летишь в облаках! Ничего вокруг себя не замечаешь! Тебе хоть в лицо скажи, что ты ужасна – тебе всё равно. Только улыбнёшься, лохматая, и спасибо скажешь! — А я не такой, нет, совсем не такой! Меня все ненавидят. Марк со своей командой каждый божий день меня задирают. Пинают в грязь, бьют палками и смеются. А ты? Что ТЫ сделала, чтобы помочь мне? Подумаешь, раз в жизни с ними управилась. Да это ИЗ-ЗА ТЕБЯ меня все ненавидят!!!! Ты же СУМАСШЕДШАЯ! Это каждый знает. Но я-то в чём виноват, что ты моя сестрица? Ты отвратительна! Ты испоганила всю мою жизнь! Голос оборвался, оборвалась тонкая нить. Алёша замолчал, тяжело дыша и утопая в слезах, шмыгая носом. Глаза у него были будто обведены красной краской, белки покрылись розовыми трещинами, остервенелый взгляд сверкал накипевшей злостью. Пульс его с каждым мигом затихал. Всё вокруг помутнело /«Как на дне болота...»/, Алёша сквозь пелену вглядывался в высокую, нелепую фигуру сестры, в её лицо: искал в нём ответный порыв. Ждал дрожи губ, скривления узких бровей, ответного крика. Но Ива стояла все так же молчаливо, теребила тряпку у себя на руке. Смотрела на брата как-то непередаваемо грустно, с упрёком. Она безмолвно переносила оскорбления. Как и всегда… И тут до Алёши наконец начало доходить. С уродливой цапли за время его пламенной речи осыпались грязные перья, кривая шея выпрямилась и стала тоньше. Пропал длинный клюв, чёрные полосы на птичьей морде. Ни лап, ни когтей, ни помёта. На месте остались только пронзительные глаза. Ива смотрела на брата, и эти самые глаза её были полны слёз. «Никакая это не цапля… Я спятил. Нет, не может быть. Я ведь правда ненавижу её, нет?» А Цапля смотрела с укором. «Нет. Я понял. Понял окончательно. Это я себя ненавижу! Одного лишь себя».