Forbidden desire

      — Ты настоящий идиот.       — Не стоит так горячиться, крошка Чу, — слизеринец легкомысленно заводит руки за голову и неспешно большими шагами бродит по коридору.       Дазай ухмыляется, глядя на более торопливого гриффиндорца. Он вновь открывает рот, чтобы напомнить обладателю коротких ножек как свеж воздух там — сверху. Но игривое выражение лица дёргается, словно в нервном тике, когда он замечает опасную искру в глазах напротив. Голубые очи противоречиво горят красным от бушующей ярости.       — Сколько можно притворяться бездушным ублюдком? — Накахара злобно рычит на вновь готового ответить колкостью на колкость брюнета. — Это был риторический вопрос, упырь.       Слизеринец пытается отшутиться, но его взгляд заметно помрачнел. Рой нехороших мыслей заполонил голову вместе с неприятными воспоминаниями. Руки безвольно опустились по бокам. Оставшийся путь до развилки дорог они шли в гнетущей тишине. Каждый думал о своём.       Накахара сгорал изнутри, и мысленно уже проверял на прочность череп долговязого. Надо же было вляпаться в такую дурацкую ситуацию из-за пресловутого упрямства и бескрайней тупизны. Как же бесит! Всё, что нужно — так это признать собственную вину и больше не ходить с мордой живого трупа. Но нет! Обязательно надо уйти в себя и думать о никчёмности бытия.       Чуя не находит слов, чтобы точно изложить свою точку зрения, да и не хочет он показаться переживающим за личное счастье тупого Дазая… которое он, кстати говоря, вот-вот выпустит из рук и навряд ли сможет потом вернуть. Ацуши мальчишка хороший, но ранимый до ужаса. Простит, то простит, но вот только навряд ли забудет. Точно в себе копаться продолжит; выискивать проблему и убиваться, думая, что лишь он ссоры их виной служит.       Дазай, вопреки каменному выражению лица, шёл в глубокой задумчивости и лёгкой растерянности. Он ведь этого и добивался, верно? Почувствовал впервые, что желает отбросить эгоистичность. Отдалился от света обратно во тьму. Потому что без него будет лучше. Потому что Ацуши будет так лучше.       Хотел же поступить правильно — взял и сделал. Тогда почему на душе так мерзко? Липкое чувство вины за содеянное вязнет, распространяется по потоку мыслей. Что-то не давало Дазаю покоя. Может потому, что на месте яркой улыбки самого светлого паренька из раздражающего красно-золотого факультета осталась лишь её тень; потому, что накричал и довёл до слёз. Нет, такие как он не могут чувствовать. Чушь какая-то. Ацуши переживёт и заменит его другим другом.       На последнем повороте, на котором они оба расходятся по разные стороны, Чуя лишь бросает грозный взгляд с ноткой разочарования и уходит прочь. Пока Дазай спускается в подземелье, Накахара яростно рассуждает про себя стоит ли натравлять на него принципиального Оду, или же всё ещё не настолько плохо. В конце концов, за своих товарищей Чуя готов встать горой, а если Дазай не пожелает исправить положение, то гриффиндорец не побрезгует набить ему морду даже без любимых перчаток.

***

      Ацуши безмолвной тенью себя прошлого, словно в трансе проводит последние дни перед выходными. Не хотелось ни есть, ни спать. Танидзаки безуспешно пытался направить его внимание на что-нибудь помимо удручённого самоанализа. Даже Накахара-сенпай делал попытки взбодрить поникшего юношу. В иной раз Ацуши бы смутился такому вниманию, но не сейчас.       Гриффиндорец стремится понять, когда же всё пошло не так. Вот, казалось бы, обычные будни: Дазай в собственной, слегка смешливой манере дразнил Накаджиму, игриво подмигивал студенткам, бесил всеми возможными способами Чую. И что же потом? Слизеринца как подменили; исчез огонёк ехидства. Не огрызался и не дурачился, а весь нахохлился и смотрел так, что мороз по коже шёл. С того дня никто не решался заговорить с Дазаем без острой нужды. Кроме Ацуши, за что он корит себя.       Какой наглый и непутёвый… Думал покопаться в чужих мыслях, вот и получил. Ничто сказанное Дазаем не оставило обиду, а лишь тоску и рубцы по сердцу. Сам виноват, идиот. Ещё и расплакался как маленький всем на потеху. Дурак, дурак, дурак.       — Смотреть страшно как малыш убивается, — грустно протянула Йосано.       — Всё к этому и шло. Нечему удивляться.       — Рампо-сан!       — Они слишком разные, Танидзаки-кун, и это никак не связано с факультетами, — когтевранец шуршал обёртками от конфет, не сводя глаз с необычно тихого Дазая, притаившегося в конце стола слизеринцев большого зала, который выглядел не то грозно, не то жалко. — Хотя положительному исходу место быть.       — Ох уж я то надеюсь. Нет сил терпеть их кислые морды. Ей-богу, лучше бы и дальше мешали окружающим своим ужасным флиртом, а не прокрастинировали. Совсем на учёбу забили. Никакого толку от них сейчас нет!       — Куникида злюка.       — Рампо-сан!

***

      Дазай умеет подстраиваться под людей, под их компанию. С кем-то он ведёт себя грубо и дерзко, издевается и даже с неким мнимым удовольствием мучает морально. А с другими он вежлив, в меру мил и любезен. Одним словом, осторожен. Дазай не пытается ни перед кем выделиться, показать себя во всей красе лучше других. Он подстраивается. Смеётся когда нужно, скорбно молчит когда нужно и злится когда потребуется. Эмоции так легко подстроить, думает Осаму, пока один дрожащий львёнок не спустил его с небес на землю.       Львом его просто язык не поворачивался назвать. Тощий как скелет, с большими-большими искрящимися глазами позднего заката. Если Дазай и был взбудоражен чужой необычной красотой, то умело не придал виду. Мальчишка с полным беспорядком на голове и грудой книг в руках настойчиво просил уйти с дороги в нужный ему кабинет, дрожа от волнения. Хоть время уже не то, но напряжённые отношения между их факультетами никуда не пропали. Разве что, пламя зверской ненависти приутихло.       Дазай с самой очаровательной улыбкой на губах, которая заставляла многих таять, благоразумно пропустил гриффиндорца. Но тот не то что таять, лишь сильнее напрягся, с опаской смотря на парня. Не поверил и ждал подвоха. Стоял как вкопанный, пока налетевший из ниоткуда Чуя не отвесил подзатыльник слизеринцу, потому что нечего младших пугать своей замотанной бинтами гнилой личностью. В тот момент Ацуши быстро скрылся и после старался всеми силами не попадаться на глаза, а заинтересованные взгляды в свой адрес напрочь игнорировал.       Тогда то Осаму и загнал мальчишку в угол и, как ему казалось, вполне дружелюбно предложил познакомиться поближе. Накаджима такую приветливость не оценил и даже под действием адреналина, от паники точнее, пнул чужую ногу, заставив отпрянуть на полметра, и снова сбежал. Дазай ещё долго соображал почему же его так некрасиво отшили.       — Ну, представь каково было пареньку, когда к нему вдруг ни с того ни с сего начал проявлять внимание старшекурсник с дурной славой, а потом ещё и зажал в тёмном коридоре, — поучительно сказал Сакуноске. Дазай засим театрально сложил руки на груди и почти натурально всплакнул, и вообще я на такое неспособен, Одасаку. — Поэтому иди-ка ты извинись перед ним как подобает.       Ода был одним из немногих людей, что порой поддевали края маски, которую Дазай неисправимо носил практически всё своё существование. Именно не жизнь, а существование. Иногда были моменты когда она оказывалась почти снята, но как только Дазай это понимал, то мигом отступал, сильнее копаясь в незримом коконе.       Ода такой не по годам взрослый и стабильный почти всегда знал, что сказать и как поддержать. Он не такой как Чуя, которого можно было отвлечь благодаря лёгкой на подъём агрессии. Хотя Дазай искренне благодарен им обоим за своеобразную заботу и, он конечно всеми силами старался не показывать это, прислушивался к их словам.       Поймать Ацуши во второй раз не прибегнув к насилию было неимоверно сложно. Шустрый и манёвренный, не даром за ловца играет. То в толпе затеряется, то как выскочит из кабинета прямиком в гостиную, в которую Дазаю путь заказан. Осаму, в конец измученный, в итоге заорал на весь заполненный студентами коридор имя перепуганного гриффиндорца, заставив остановиться. Накахара тогда ещё долго над ним мстительно потешался:       — Как всегда драму такую устроил, будто в бесконечной любви признавался!       После выяснения ситуации и извинений Дазай был вознаграждён мягким румянцем окрасивший впалые щёки. Накаджима тоже попросил прощения за свою поспешную реакцию. Мило теребил края белой рубашки, стыдливо отводил взгляд. С этого и началось их общение. Оно принесло небывалые краски в серую жизнь Дазая, а потом… он всё испортил.       Он оттолкнул человека, перед которым хотелось действительно открыться. Показать себя настоящего без напускных эмоций, без фальши. Медленно, шаг за шагом, Дазай стремился стать полноценным. Он тянулся стать кем-то важным и значимым для одного конкретного светлого мальчика. Осаму даже было подумал, что вышло, получилось. Решил, что заслужил быть единственной постоянной. Вытеснил всё негативное в потёмки своей души, пока в один момент тот самый мрак не вырвался наружу.       Ревность такая подлая и мерзкая, окутывала с ног до головы. Растекалась ядом в каждую клеточку тела. Тьма накрыла неожиданно и от сущего пустяка. Ацуши ведь такой восхитительно яркий, до одури добрый и наивный, временами казался беззащитным, но если выпустит когти, то пиши пропало. Он сосредотачивал в себе столько необъяснимых противоречий, что иногда глаз было не оторвать. Конечно, Ацуши притягивал к себе людей, а те не сопротивляясь, тянулись в ответ.       Дазай ожидал, что он смиренно привыкнет. Ждал и ждал, когда же скребущее чувство внутри исчезнет. Он правда старался быть хорошим и терпимым. Ненадолго. Как с цепи сорвался, швырял взгляды-кинжалы в каждого кто посмел приблизиться к Ацуши ближе, чем на метр. И всё метался между раскаянием за свой эгоизм и агрессивным собственничеством. Разве это правильно? Разве желание отрезать Ацуши от всего мира и привязать только к себе, чтобы ему некуда было деваться, кроме как к нему — Дазаю, испытывают к тем людям… которых любят?       — Выбрось эту дурь из головы. Такие как мы не созданы для любви, губим всё чистое и непорочное на своём пути, — голос Мори был пронзительным и бесстрастным, как внезапный порыв ледяного ветра, а в его глазах читался лишь холодный расчёт, что отпечатался глубоко в памяти Осаму.       Иногда Дазай мстительно заводил знакомства с маглами, идя против строгих запретов, которые построили чистокровные далеко в прошлом. Назло вёл себя наигранно дружелюбно, собирал вокруг себя шумные компании, пренебрегал этикетом, гулял и напивался. Выходил за рамки дозволенного, не потому что хотел взбесить Мори, а потому что хотел навсегда вычеркнуть из головы всё то, что так упорно ему вбивали. Пока Огай с упоением ожидал, когда наследник займёт его место во главе, Осаму пытался найти себя и одновременно полностью не увязнуть в пороке.       С Ацуши внутренние демоны послушно утихали, чтобы загореться неистовым пламенем позже.

***

      — Йосано-сан, а вы случайно не видели Дазай-сана? — белокурый гриффиндорец робко поглядывал из-под ресниц, умиляя своим видом юную слизеринку.       — Ох, Ацуши-кун, это ты, — девушка, до этого скучающе листавшая страницы до ужаса толстого учебника, приободрилась. — Нет, давненько его не видела. Даже в гостиной не появлялся эти дни, хотя раньше постоянно ошивался у камина.       Яркие глазки потускнели от расколотой в мелкие щепки последней надежды. Осаму всю неделю не попадался на глаза. Шустро скрывался когда их взгляды мимоходом пересекались. Хоть Ацуши не первый раз замечал толику болезненного стыда в родных глазах, но совершенно не понимал их причины. Накаджима упрямо настроился вымолить прощение, а его так нагло избегают. Дазай вёл себя как ранимый щенок, что разбил любимую кружку хозяина и пытался уйти от наказания побегом.       — Неужто, молодожёны решили вновь воссоединиться? — издевательски протянула Акико. Отрываться на бедненьких влюблённых ей было только в радость, а яростно отрицающий всё на свете Накаджима с красными щеками, вовсе масло в огонь подливал.       — Ч-что?! Мы же не… совсем не- Йосано-сан! Перестаньте смеяться!       — Ну, ладно-ладно, не горячись, — девушка немного задумалась, вмиг сникнув с отрешённым взглядом. А после тяжёлой паузы с неким отвращением и горечью начала теребить аккуратный изумрудно-серебристый галстук на шее. Слегка ухмыльнувшись самой себе, она продолжила. — Пару лет назад наш факультет всей толпой старшекурсников забрёл на окраины Хогсмида, вдали от основной части деревушки. Мы там после одной заварушки оказались… — было видно как она старательно выбирала слова. — Нашли один практически заброшенный паб.       Ацуши навострил уши и невольно наклонился ближе, словно ему ведают страшную тайну, которую настрого запретили раскрывать чужакам. Хотя, судя по тону Акико, так и есть. Дружбу между факультетами завести несложно, у самого Накаджимы оказались в близких друзьях со всех четырёх, но междоусобицы с дискриминацией навряд ли сможет унять даже время. Особенно между Гриффиндором и Слизерином.       — Чудики там водятся, конечно, те ещё. Разве что убийцы с маньяками в открытую не разгуливают, хотя и в этом я не уверена, — Йосано брезгливо поморщилась. — Не ожидала, что в Хогсмиде вообще такие места есть, но… В общем с тех пор, как мы этот паб нашли, Дазай, Акутагава и прочие обычно там напиваются, — услышав неопределённое «ох», Акико поспешила оправдаться, будто невзначай: — Но я туда, естественно, не ходила после того раза.       — Значит я могу найти Дазай-сана там? — Ацуши вновь воспрял духом после слабого кивка. — Подскажите дорогу?       Акико скрупулезно, почти до последних мелочей начертила на бумаге карту ведущую к малоизвестному пабу, вслух обсуждая каждую деталь. Сама она не намеревалась снова посещать жуткое поприще. Накаджиме оставалось лишь сердечно поблагодарить девушку за помощь и уйти под встревоженный взгляд фиалковых глаз. Ацуши плевать насколько пугающее это место может быть, Ацуши хочет найти Осаму и вернуть всё на круги своя.       Погода на выходной выпала невесть какой суровой: резкий прерывистый ветер бил по лицу, моросил мелкими каплями дождь, за пару часов точно огромные лужи да слякоть появятся, а тёмные тучи на небе с каждой минутой сгущались ещё пуще. Ацуши подрагивающими от холода пальцами пытался сильнее укутаться в чёрную мантию, под которой тонкая рубашка купленная задёшево на захудалом рынке едва ли спасала от прохлады в здании, не то что на улице. Но Ацуши неотступно следовал по карте. Её пришлось защищать от непогоды весь долгий путь.       Наступали сумерки, огоньки Хогсмида всё реже просачивались через туманный вечер. Неминуемо близился комендантский час. Ацуши чувствовал нарастающую тревогу и волнение. А если Йосано-сан ошиблась или я плохо искал, и Дазай-сан вообще был безвылазно в своей комнате? Если я иду туда зря… Нет, нет места сомнениям. Каждый уголок, каждый кабинет был прочищен в поисках Осаму. Гриффиндорец даже пересилил свой страх и, дрожа всем телом, спросил у Акутагавы не появлялся ли его наставник в гостиной Слизерина. Но нет, там его тоже не оказалось за весь день. Как в воду канул. Глупый Осаму, неужели так сильно разозлился?       После густоты тёмных деревьев действительно показался на вид заброшенный паб. Только разящий свет из окон отличал его от запустелого. Вокруг висела гнетущая тишина. Ацуши нерешительно переминался с ноги на ногу перед входом. Тонкие пальцы опасливо сжимали затхлую широкую ручку двери, не решаясь повернуть её. Неизвестность пугала до мурашек. Стоит ли просто вернуться обратно? Стоп-стоп-стоп, какой же он гриффиндорец, если не может показать главное качество алого факультета. Накаджима не трус, он не страшится таких пустяков. Увидел бы Акутагава как он здесь трясётся — тотчас засмеял. Так не пойдёт.       Ацуши решительно отворил дверь, готовясь к зловещей атмосфере, но вместо осуждающих взоров его встретил оглушающий гвалт пьяниц за переполненными хлипкими столиками. Кто-то срывал голос ломанным пением, кто-то буйствовал и усердно что-то доказывал своим собутыльникам. Никто, казалось бы, не обратил внимания ни на нововошедшего, ни на его слишком юный возраст для таких заведений.       — Эй, пацан, дверь закрой! Сквозняк же.       — П-простите, — Ацуши чуть ли не пискнул от неожиданного громкого возгласа со стороны барной стойки.       Глазами рыща по заведению, юноша задался вопросом, как такой грохочущий шум не ушёл за пределы тонких стен наружу. Но сейчас это неважно. Нужно найти Дазая как можно скорее и ходить. Ацуши ощущал себя таким маленьким и потерянным на фоне незнакомых пьяниц. Многие из них скрывали свои лица под чёрными капюшонами, что спокойствия никакого не внушало от слова совсем. Звон бокалов бьющихся об друг друга, резко пахнущие напитки выплёскивались на пол с хлюпаньем — всё это вызывало отвращение и панику.       — Ацуши-кун?       Мягкий, такой знакомый возглас сзади заставил легонько вздрогнуть и резко обернуться. Восседая на стуле в компании сомнительных лиц, Дазай вальяжно устроился с крупной кружкой в руке в весьма потрёпанном виде: белая рубашка вся измялась и верхние пуговицы висели на тоненьких ниточках, словно их с силой дёрнули в порыве ярости, малахитовый галстук почти лежал на бёдрах, а мантия нескладной кучей валялась на полу. Обрадованный Накаджима облегчённо выдохнул и шагнул навстречу слизеринцу, тут же жмурясь от едкого запаха бьющего в чувствительный нос. Содержимое внутри явно было чем-то гораздо крепче сливочного пива. Осаму только угрюмо хмыкнул и нахмурился; тень от его волнистой чёлки падала на глаза и не позволяла хорошенько разглядеть чужие мутные от алкоголя очи.       — Дазай-сан! Я искал Ва-       — Откуда ты узнал об этом месте? — Дазай не сводил тяжёлого взгляда исподлобья. Ацуши сглотнул вязкую слюну, застыв над ним. — Хм, Йосано, да?       Слизеринец, казалось бы, даже ни на минуту не задумывался над ответом. Губы вытянулись в острую как бритва улыбку. Дазай бормотал себе под нос, мысленно проклиная молодую ведьму. Вот ведь лиса… отправить этого ангелочка на растерзание голодным зверям. Осаму сжимает пальцы в кулак свободной рукой и незаметно опускает её до уровня бедра, чтобы в случае чего выхватить палочку. Ацуши слишком выделяется робостью в движениях, тоненьким голоском и светлой невинностью в глазах, что в полутьме горели золотом. На него уже обратили внимание парочка с тёмных углов. Кровь закипает в жилах, эмоции притупляются алкоголем, но это не мешает Дазаю бросить убийственные взгляды прямо на них. От него исходит настолько зловещая аура, что случайные собутыльники опасливо отпрянули назад, а некоторые и вовсе отсели — для своего же блага.       — В-вы, наверное, сейчас не хотите меня видеть, н-но… кхм, нет, сначала нужно вывести Вас отсюда, — Ацуши прерывисто лепечет под гулкий хохот и звон разбитой посуды неподалёку, а потом неуверенно подхватывает чужую мантию и с неимоверным усилием ставит на ноги пьяного в стельку Осаму.       Он качается из стороны в сторону и наконец-то полностью переключается на перепуганного подростка, что то и дело панически оглядывается по сторонам. Обстановка та ещё, слишком грязная и превратная для такого как Ацуши. Осаму забавно хрюкает в смешке от того факта, что этот маленький трясущийся львёнок в любой момент готов кинуть мощное заклинание, которое просто-напросто развалит это обшарпанное здание. В тихом омуте, как говорится.       — С чего ты взял, что я не хочу тебя видеть? Я всегда тебе рад, — горячий шёпот у кромки уха.       Дазай бесцеремонно навалился всем телом на Ацуши. Ох, как же он скучал по этому запаху сладкой ванили у шеи и морозной мяты в волосах.       — Тогда может не стоило меня игнорировать, — гриффиндорец неловко накидывает на широкие плечи мантию. — Пойдёмте отсюда, Дазай-сан, нужно как можно скорее вернуть Вас в комнату. Если кто-нибудь из профессоров увидит Вас в таком состоянии, нам обоим мало не покажется.       — Глупый львёнок, мхм, мой, мой львёнок… — пьяный лепет.       Накаджима больше не обращает внимания на тихое ворчание старшего, только тащит того к двери и надеется на то, что моросящий дождь прекратился и вернутся они хотя бы в относительном порядке. Но он не прекратился, а как на зло усилился в разы, перерастая в сумбурный ливень. В такие моменты Ацуши жалел, что трансгрессия не работает на территории Хогвартса. Жалобное подвывание унесло скрипучим ветром. Зато Дазая, мгновенно отрезвевшего от непогоды (он намеренно не показывал этого), всё устраивало. Единственно прижал к закрытой двери младшего, которая вмиг погрузила в ещё больший мрак, чем до этого. Пьяные крики тут же затихли.       — Даз-зай-сан, боюсь у нас нет времени переждать дождь, — Ацуши неумолимо краснел под чужим весом, ощущая как юркие пальцы ласково провели безотрывную прямую от шейных позвонков до поясницы и обратно.       — Почему ты не можешь быть только моим?.. — с беспомощной и совершенно детской обидой пробормотал Осаму. Старший с удовольствием заметил трогательно сжавшиеся кулачки, что мяли его мантию вместе с рубашкой на груди. Почему бы не продолжить спектакль, когда ему так нагло всё сходит с рук? — Улыбайся только для меня, смотри только на меня, — бедняжка наверняка скинет всё на неуравновешенное состояние слизеринца. — Эгоистично, правда? — смешок. — Я так хочу быть рядом с тобой, но сам же и оттолкнул.       Он наконец-то выпрямляется, уходит от теплоты белоснежной кожи, смотрит на Ацуши, и тут же уязвлённо вздрагивает. В больших глазах застыли кристалики непролитых слёз, нижняя губа с розовым оттенком крепко сжалась под натиском зубов — он всеми силами держался не разрыдаться. Дазай мгновенно почувствовал себя последним подонком. Инфернальный голос изнутри твердил: «Смотри, ты не просто снова довёл его до слёз, а ещё и напугал». Нет-нет-нет, этого он совсем не хотел, не хотел делать Ацуши больно, поэтому и решил прекратить это всё. Перестать тешить себя надеждой на нормальную, тесную связь по доброй воле. На лице застыла гримаса боли самоотчуждения. Осаму впервые не знал, что предпринять.       — Так значит, — пауза. — Вы не ненавидите меня? — с надеждой промолвил голос приглушённый дождём.       На дальний фон уходит все лишние шумы: будь то кирпичная крыша, по которой громко бились капли, или ветер играющий с листвой массивных деревьев. Молчание, почти интимное, сковывало движения невидимыми путами. Они общались безмолвно, смотря прямо — глаза в глаза. С одной стоны почти слышно дребезжание работающих шестерёнок и искреннее удивление, с другой дрожащая улыбка с теплотой во взгляде. Он снова смотрит на него так. Как смотрел нечасто, из-под неровной чёлки с очаровательным бликом, заставляя чувствовать себя на редкость хорошо и спокойно. Во власти чужой нежности Осаму поддался вновь вперёд, в этот раз уверенно, без лишнего отчаянного желания прикоснуться. Припал своим лбом скрытым каштановыми прядями о другой. Вот оно как… Он запретил себе даже думать о безнравственных навязчивых идеях накрепко и безвозвратно привязать к себе Ацуши, но и представить не мог, что его жажда не только принимается, да ещё и взаимна. Хоть чужое вожделение совсем непорочно и невинно, но всё-таки, чёрт возьми, действительно вза-им-но.       — Прости, я такой дурак.       — Повторите мне это завтра, когда выветрите этот запах, и с большим рвением. А я ещё подумаю, — с напускной обидой выпалил гриффиндорец.       — Обязательно, львёнок.

***

      — Кажется, всё вернулось на круги своя.       — Гадость, их приторно-сладкие речи выводят меня из себя.       — А разве они не всегда так себя вели?.. Хотя Дазай-сан ведёт себя более, хм-       — Ублюдочнее обычного?       — Такое слово вообще есть? — Куникида многозначительно поправляет очки.       — Какая разница. Он всё ещё козёл.       — Вы так мило за него радуетесь, Накахара-сан, — Кенджи солнечно улыбается, глядя на рыжего.       — Ничего подобного! Просто мне осточертела его кислая физиономия, вот и всё.       — Конечно-конечно.