I Found

      Когда Какаши наконец понимает, что с ним случилось, изумление не накрывает его с головой. Он не может, не сумеет отрицать то, о чём всегда догадывался. Ответ всегда был под самым его носом.       Когда он впервые видит её детскую улыбку, мягкое тепло проходит мимо его сердца, почти не задевая. Лишь делясь с ним тенью этого чувства, как если сидеть от костра слишком далеко, но всё равно ощущать уютный треск хвороста с, высвобождаемой в результате, энергией Джоулей.       Когда она залечивает его раны в первый раз, он ощущает непривычное спокойствие. Он всегда мечтал о настоящей команде шиноби, о такой, о какой не стыдно было бы рассказать Минато-сенсею. Девочка светится своей идеально светлой и нетронутой ни единым шрамом душой. Возможно уже тогда прозвенел первый звоночек, но помыслы его были чисты. Он хотел оградить её от душевных увечий. Куда сильнее, чем от привычных, в их непростой работе, физических.       Он всегда знал, что это она. И не было ни малейшей необходимости разбираться, что же это значит. В определённый момент это просто вошло в привычный ритм жизни словно так и надо. Не привлекая никакого внимания, не вызывая противоречий или отчуждения. Они семья, а семья заботится.       Когда он видит, каких результатов она достигла за время обучения, он не может сдержать изумления и широкой улыбки, которую никто так и не увидел за плотной тканью маски, полностью повторяющей его скрытную суть. Не он научил её. Он бы не смог. Его навыки не годились для её подготовки. И, казалось бы, он должен был задаться вопросом, почему он был так горд и счастлив? Её результаты — не его заслуга.       Но зачем это нужно? В семье гордятся достижениями, этого достаточно.       Когда она виновато опускает голову, а затем стыдливо ему улыбается, он ловит себя лишь на том, что воображение рисует слишком красочные картины того, что можно было бы сделать с Саске, если бы он всё же сумел навредить ей. И не так важно, что именно она придумала эту неудачную схему со шприцом.       Это же Сакура, в семье, беспокоиться, это нормально.       Когда она подходит к мемориалу, возле которого они, за столько лет их знакомства, провели так много часов в абсолютной тишине, он чувствует, как периферия сознания задаётся непостижимыми для него вопросами. Когда он бросает взгляд на неё, ему кажется, что противоречия всё же проникли в его голову. Только вот касаются они более понятных воину вещей. Или, возможно, нет. Для него привычно быть на войне, для него нет границы и возрастного ценза. Но почему-то, мысль о том, что она, такая повзрослевшая, сильная шиноби, в свои семнадцать отправится на поле боя, выбивает его из колеи. Она улыбается, прямо тут, рядом с ним. Под самым носом.       А периферия сознания отмахивается от всего непостижимого, ведь если задумываться о здравом смысле, то можно додуматься до чего-то слишком безумного. Он всегда знал, что это она. Сакура. Просто Сакура.       Когда она получает серьёзное ранение, он вспоминает все звоночки, что звенели беспрерывно столько лет. И печать бьякуго, сохраняющая её жизнь, заставляет его вспомнить о необходимости сделать вдох. Чтобы выжить. Чтобы ещё внести хоть какой-то вклад в это сражение. Она жива. Остальное не так важно.       И ему кажется, что этого и будет достаточно.       Когда улыбка трогает её губы, а скулы окрашиваются румянцем от нового жеста Саске, Какаши замирает. Это первый раз, когда её мимика не заставляет его улыбаться вместе с ней. Первый раз за пять чёртовых лет. Он не может повторить это действие за ней. Сакура прижимает руку к щеке, и это движение заставляет его почувствовать электрическое напряжение на кончиках пальцев. Нет, он не собирался зарядить Учихе порцией Чидори. Его руки помнили то мгновение, когда он коснулся её лица. На войне не было места каким-либо лишним мыслям. А теперь простейшее осознание окатывает его водопадом ледяной воды. То пыльное, неосознанное касание…       Нежность.       Она возвращается из леса раскрасневшаяся, с опухшими губами и с блестящими глазами. Смущённо отводит от него взгляд, а Какаши осознаёт, что это не вписывается ни во что в его жизни. И это парадокс.       За эти годы он собственноручно вписал её в уравнение своего существования. Её детский восторг, тактичность, понимание, эмпатия и сопереживание… Всполох необычных волос и смеха. Он сам сделал это неотрывной частью себя. Кислородом, на который даже не обращаешь внимание, пока он не закончится, и лёгкие не загорят в агонии.       Найти любовь совсем не там, где она должна была бы быть. Под носом… Но не это вызывает в нём противоречие. Совсем не это.       Он догадывался. Где-то глубоко внутри, так, что даже не поймёшь, что есть что, из-за темноты потаённых комнат сознания… Но он всегда знал, что это она. Это могла быть только она.