1
14 сентября 2021 г., 20:54
Любить — это так глупо. Всё получилось не так, как хочется. Лезут холодные, скользкие щупальца в мир одиночества, Калечат и ранят, и сердце сжимают вежливой ложью. Но мы же не станем холодными, скользкими тоже… © «Кто-то», Fleur
Тук-тук. Он открывает глаза. Всё та же тёмная, холодная комната, в которой нет ничего, кроме хлама. Здесь уже давно никто не убирался — незачем. Звуки дождя размываются за толстым стеклом, превращаются в нечто неопределённое, смешиваются с мерным тиканием настенных часов и растворяются, не потревожив его покой, в отличие от шума за дверью. Он видит сон — или хочет видеть, пытается удержать мимолётные образы в памяти, такие приятные и такие неуловимые. Безумно хочется заснуть вновь, но голова раскалывается, распространяет тянущую боль по всему его телу, покрывая кожу мурашками. С этой болью сражаться бесполезно — она вполне заслуженная, учитывая количество выпитого им вчера алкоголя. Остаётся только сползти на пол с кровати, игнорируя рвотные позывы, кое-как подняться на ноги и пойти в сторону так сильно раздражающего его стука. — Что надо? — за дверью проклятый Джорно Джованна, стоит и переминается с ноги на ногу, будто ужасно куда-то торопится. Ноль эмоций на лице — как всегда. На миг Леоне даже жалеет, что открыл так быстро, хочет помучить мелкого ублюдка хотя бы ожиданием. Стоит прямо сейчас захлопнуть дверь у него перед носом, но просто так тот никогда не приходит. Тем более, в его квартиру, о местоположении которой знают только два человека. Джованна почти не появлялся в поле зрения после победы над Дьяволо — кажется, пытался занять место дона вместо него. Леоне плевать — он давно решил для себя, что не будет подчиняться никому, кроме Буччеллати. — Бруно сказал проверить тебя, — ровно произносит Джорно с тем же выражением лица, окидывая его с ног до головы внимательным взглядом. В Леоне внезапно пробуждается злость, приглушённая болью. Выходит, он теперь не достоин внимания Буччеллати, и тот отправляет к нему мелкого блондинистого выблядка вместо того, чтобы прийти самому. Он всегда приходил сам. — Катись отсюда, — шипит Леоне. Боль сильнее ударяет в виски, и он сжимает пальцами переносицу, прикрывая глаза. — И больше тут не появляйся ради своего же блага. — Ещё он просил передать, что сегодня в семь вечера общий сбор в этом ресторане, — Джорно игнорирует его угрозы и протягивает аккуратно сложенный листок с адресом и названием. — Лучше не опаздывать. Леоне хватает клочок бумаги и резко захлопывает дверь, едва сдерживая подступивший к горлу ком тошноты, слышит удаляющиеся шаги. Идея проблеваться на блестящие чистотой ботинки Джорно кажется ему привлекательной, но унижаться ещё сильнее не хочется — он наверняка сейчас выглядит как покойник. Скосив взгляд на грязное заляпанное зеркало, Леоне убеждается в этом: вчерашний макияж растёкся по всему лицу, оставив чёрные дорожки туши на щеках, губы потрескались и просят воды, а в мешках под глазами можно спрятать кобуру пистолета. Больше похоже на то, что это глаза под синяками, а не наоборот. Восхитительно. Он сползает вниз по стене, прижимаясь спиной к её ледяной поверхности — и почти не чувствует холода. Мысли путаются, накатывают вместе с тошнотой, перемешиваясь друг с другом, в раскалывающейся голове возникают мимолетные образы из вчерашнего дня и быстро исчезают вместе с очередным приступом боли. Кажется, он впервые за последние месяцы напился до состояния мертвеца. Всё то, что происходит с ним сейчас — чья-то идиотская шутка, которая уже давно перестала быть смешной. Всё, начиная от вчерашнего дня и заканчивая сегодняшним приходом Джованны прямо к нему домой. Странная полудетская обида встаёт комом в горле вместе с тошнотой, заставляет спрятать голову в колени, прикрываясь руками. В памяти, наконец, проясняется, и он вспоминает события, предшествующие его пьянке. Эти двое уже даже не стараются скрывать свои отношения. Леоне осознаёт это, потому что заходит в комнату и краем глаза замечает, как Бруно ловким движением почти незаметно убирает руку с колена Джованны, который и не шелохнулся при приближении Леоне, продолжая сверлить какую-то брошюру немигающим взглядом. Чёртовы конспираторы, держат его за конченного слепого идиота. — Аббаккио, — буднично и немножко вкрадчиво начинает Бруно, словно проверяя, видел ли Леоне то, что ему было не положено. «Знал бы ты, как сильно я хочу не видеть это и весь грёбанный мир», — думает Леоне, но вслух говорит совсем другое. — Заказ выполнен, — он прислоняется спиной к дверному косяку, скрещивая руки на груди в привычном жесте. — Миста сейчас допрашивает ублюдка, но тот уже и так выдал достаточно информации. — Прекрасно, — Бруно быстро улыбается одними уголками губ, но этого уже достаточно, чтобы вернуть душу с того света. Никакой Gold Experience не сравнится с исцеляющей силой Бруно Буччеллати, о которой он даже не подозревает. Под его глазами залегли глубокие синяки, и Леоне даже может рассмотреть на них маленькие разноцветные венки. Это добавляет Буччеллати возраста и вместе с тем делает его загадочно привлекательным — хочется то ли выть от отчаяния, то ли бежать со всех ног разгадывать тайну его чёртовой красоты, сводящей всё живое (или только его?) с ума. Леоне решает, что нужно прекратить любоваться лицом Бруно, пока не стало слишком больно, и отводит глаза, внезапно встречаясь с внимательным взглядом Джорно. Тот смотрит неотрывно, не мигая, словно куда-то сквозь него, и Леоне отвечает ему ядовитым, испепеляющим взглядом, почти веря, что из глаз у него сейчас выстрелят лазеры, не оставив от ублюдка и следа. Он возвращается домой в десять вечера, и его опять беззвучно разрывает на части. Всё проходит, кроме одиночества. Это длинное слово — как отсроченный приговор за преступление, которое рано или поздно придётся оплатить своей душой. Заплатить сполна за любовь, которая нахер никому не сдалась, противоестественную, разъедающую внутренности от одной чёртовой мысли о том, что будет, если признаться ему. Рассказать всё как есть, выдать все улики и сдать себя в руки правосудия, которое наверняка приговорит его к смертной казни своим испепеляющим, но таким завораживающим и по-своему, по-родительски, любящим взглядом. Чужая влюблённость на фоне его кажется чем-то незначительным, посторонним, шумом, который только раздражает. А ведь Буччеллати наверняка встречается с мелким выблядком, потому что иначе объяснить их переглядывания и касания Леоне не может. И не хочет — зачем давать себе надежду? Чтобы ее потом растоптал пятнадцатилетний подросток с нездоровой тягой к осквернению всего неживого жизнью? Подросток, который совершенно незаслуженно удостаивается внимания Буччеллати, раньше по праву принадлежавшего ему, Леоне. Он открывает очередную бутылку дешёвого вина, и после неё уже даже не винит чёртового Джорно, просто ненавидит и жалеет себя за то, что не оказался на его месте, упустил свой шанс. А был ли он у него когда-то? Может, нужно быть малолетним безэмоциональным бревном, чтобы заслужить на себе влюблённый взгляд Бруно? Или его станд, помимо созидания жизни, может ещё и влюблять, и лишь один Леоне не поддался его чарам? Джорно наверняка не любит никого, кроме себя, но трахается с Буччеллати просто так. Потому что какой идиот в этом мире откажется от секса с ним?***
Они сидят в полупустом ресторане на углу непримечательной улицы, куда их вызвал Буччеллати, ледяным голосом предупредив Фуго, что собирается устроить разнос. Кому и за что — пока остаётся секретом, но напряжение, висящее в воздухе, намекает, что виноватыми себя чувствуют почти все. Похмелье ещё не отступило: голова пульсирует, словно бомба, отсчитывающая роковые секунды, а в лёгких не хватает воздуха — похоже, вчера он выкурил не меньше пачки сигарет. Леоне мрачно хмурится и поправляет наушники. Делает вид, что не знает тех, с кем пришёл, и игнорирует их беседу. Всё вокруг безмерно раздражает его тонкую душевную организацию, особенно когда он в таком состоянии. — Буччеллати опять опаздывает, — хнычет Наранча. — А я уже есть хочу, почему официант не приносит наш заказ? — Замолчи, — рычит Фуго, ткнув подростка в плечо. — Веди себя как взрослый. Сосредоточься на простейших уравнениях. Всё как всегда: эти двое заняты тщетными попытками обучить несмышлёного Наранчу точным наукам, а Миста нервно разбирает и заново собирает свой чёртов револьвер. Джорно задумчиво смотрит куда-то в окно, не пытаясь поддерживать общую беседу. Зачем-то продолжает приходить на собрания, несмотря на то, что собирается стать доном — и бесит этим ещё сильнее. Леоне выпрямляет затёкшую спину и окидывает взглядом небольшое помещение ресторана. Ничего необычного: деревянные крепкие стулья, прямоугольные столы с выцветшей скатертью, тёмные — даже слишком, шторы, за которыми помимо столетней оконной паутины виднеется ещё и клочок неапольского вечереющего неба. Из-за дальней барной стойки на их стол мрачно и испуганно поглядывает официант, и Леоне грубо просит Мисту спрятать револьвер. Спустя пару минут ручка входной двери едва слышно дёргается, и внутрь влетает Буччеллати — быстро, но плавно, несмотря на скорость. Явно торопится и винит себя за опоздание — Леоне понимает это по складке между его бровей и плотно сжатым губам. Окидывает их стол внимательным взглядом, садится рядом с Джорно, который чуть заметно двигает уголками губ, получая тёплую улыбку в ответ. Клоуны. — Итак, — Буччеллати ведёт рукой по столу, словно смахивает невидимые крошки. — Извините за задержку… а почему еду никто не заказал? Все угрюмо переглядываются, Фуго тяжело вздыхает и встаёт, направляясь к официанту. Превосходное обслуживание, чёрт возьми. — Начнём, — Буччеллати провожает Фуго взглядом и поворачивается к команде, лицо его приобретает холодное выражение. Кажется, сейчас будет тот самый разнос — для всех, кроме мальчика с дырками на костюме и мальчика с дырками на голове, потому что этот мальчик единственный из всех пятерых, кому Буччеллати улыбнулся. — Я хотел серьёзно с вами поговорить. — Смотрит только на них троих, а Джорно спокойно читает маленькую книжку в тонком переплёте. Будто точно знает, что происходит. — За последнюю неделю ваше поведение оставляет желать лучшего, — осторожно и всё так же холодно продолжает Буччеллати, отчитывает их, как маленьких нашкодивших щенят. — Во-первых, Миста… Леоне опускает голову и вдыхает полной грудью. — …что за случай на вашем совместном задании с Фуго, когда ты достал револьвер на людной улице и начал стрелять во все стороны? Наверное, ему нужно пить ещё больше, чтобы Буччеллати обратил на него внимание. -… я понимаю, ты хотел вычислить местоположение вражеского станда, но люди на улицах никоим образом не должны были быть вовлечены в… За окном сверкает молния — так стремительно и ярко, что Леоне замечает её мимолётный отблеск на лице Бруно. Небо гремит, и на грязные стёкла наконец ложатся круглые капли ледяного осеннего дождя. Он завороженно смотрит, как они медленно стекают вниз, сливаются друг с другом и исчезают в общем потоке. — Далее, Аббаккио, — Буччеллати поворачивается к нему, слегка склонив голову бок. Он мычит что-то нечленораздельное, показывая, что слушает. — Вчера ты напился до потери сознания, тебя в полуубитом состоянии подобрал Миста и отвёз домой. Не хочешь ничего объяснить? — Он ещё и штаны мне заблевал, — вклинился стрелок. Леоне вдруг думает, что эта ситуация его забавляет — так сильно, что рвущаяся изнутри истерика на время уходит, уступая место язвительности. — Был праздник. — Какой? — Не уверен, поэтому на всякий случай отпраздновал все остальные праздники. Наранча вдруг нервно захихикал, роняя свою тетрадь с уравнениями на пол. Буччеллати лишь устало покачал головой и тяжело вздохнул: — Не делай так больше, ладно? Если есть какие-то проблемы, просто скажи и… — Хорошо, мамочка, — отрезает Леоне и вызывает приступ истерического смеха у Мисты и Наранчи. Даже Джорно несдержанно улыбается. — Что? Почему мамочка? — о, эти округлившиеся от удивления глаза Буччеллати. Неужели он действительно ничего не понимает? — Хочешь, чтобы Аббаккио называл тебя папочкой? — Миста громко смеётся, и безумно хочется ударить его лицом об стол. Не смешно. Ни капли. Только больно. — Отставить шутки, у нас вообще-то серьёзный разговор, — голос Бруно становится жёстче, и смех быстро прекращается. — Наранча, зачем ты разрисовал статую в центре города? — Наранча, что ты сделал?! — вернувшийся Фуго выглядел настолько потрясённым, что чуть не выронил тарелки на пол, благо, их успел поймать Джорно. Джорно, чёртов Джорно. Всегда двигается со странной грациозностью, присущей женщинам. Кажется, что она у него природная — может быть, так и есть, но Леоне не знает ни черта об его происхождении и прошлом. И не хочет знать. Хочет, чтобы один из них двоих исчез, уступив другому место. — Буччеллати, я хотел поговорить с тобой по поводу одного… дела, — говорит Джорно ровным голосом, при этом заглядывая Бруно в глаза с таким видом, будто готов прямо сейчас встать перед ним на колени и отсосать. Блять, блять, блять. Нужно ударить себя по лицу, чтобы не представлять это. — Да, конечно, — с притворным безразличием отвечает Бруно, и они вдвоём удаляются из ресторана в одному только чёрту известном направлении, провожаемые удивлёнными взглядами команды. В ресторане зажигают свет, и Леоне видит своё отражение на окне — оно выглядит так, будто хочет завыть на луну прямо в эту же секунду. Леоне с ним солидарен — настолько, что подзывает всё ещё испуганного официанта и заказывает две бутылки вина.***
С каждым днём всё холоднее. Осень неотвратимо входит в свои владения, ведёт за собой бесконечные дожди, и теплее от этого не становится. Только крепкий алкоголь ненадолго согревает внутренности приятным пламенем, мягко проникает в кровь и ударяет в больной мозг, превращая реальность в красивые и бессмысленные картинки. Разрушает организм изнутри, обращает в прах память, тянущую его на дно, как якорь. Эффект временный, но лучше у него ничего нет и никогда не будет — потому что он выбрал суицид в замедленной форме, а не жизнь. От жизни у него остались только воспоминания, которые не выветриваются вместе с алкоголем на утро, не исчезают и не смешиваются с другими яркими образами. То единственное, что держит его живым, находится глубоко у него в мозгу, заполняет собой все мысли — а жизнь в это время утекает сквозь пальцы, как песок. Смешно. Потому что больно. И больно от смеха — желудок сводит от каждого движения, внутри него что-то пульсирует и горит, вызывая приступы тошноты, накатывающие, как спазмы. Он провёл так несколько дней — в бессвязном алкогольном бреду, не просыхая ни на секунду. Почему-то остался жив — а лучше бы умер, потому что теперь ему придётся смотреть в осуждающие и жалеющие глаза Буччеллати, борясь с желанием завыть и броситься ему на грудь, спрятаться там от реальности. Буччеллати приходит к нему на третий день — похоже, это предел даже его ангельского терпения, раз он решил прийти лично. Так смешно и так больно. Заходит в комнату молча и почти бесшумно — и Леоне понимает, что не запер входную дверь, чертыхаясь про себя. Смотрит сверху вниз, но в синих глазах ни намёка на ненависть, только разочарование и что-то неожиданно тёплое. От этого хочется выть ещё сильнее. — Скажешь что-нибудь или сразу убьёшь? — слабо хрипит Леоне, понимая, что больше не выдержит молчания. — Не убью, хотя стоило бы, — вздыхает и придвигает стул к его кровати, брезгливо косясь на пустые бутылки, разбросанные по всему полу. Садится и смотрит всё так же пристально, прямо в душу. «Я люблю тебя», — думает Леоне, глядя в синие глаза напротив и сгорая в них, как бумага в огне. — Я разочаровал тебя, — говорит он, отворачиваясь к стене. — И не впервые, — подтверждает Бруно с грустной улыбкой на лице. — Может, перестанешь хотя бы ради разнообразия? Леоне опять смеётся, и смех этот больше похож на хрип умирающего. Внутренности скручивает, и он едва сдерживает крик, хватаясь за живот. — Ты умрёшь, если продолжишь в таком темпе, — Бруно осторожно дотрагивается до его ледяной руки и вызывает этим сотни приятных мурашек по телу. — Умру, — соглашается Леоне, закрывая глаза. — Не умирай. Всего два слова, сказанные звонким горьким шёпотом, а он уже готов бросить алкоголь и заняться всеми возможными видами спорта. — …пожалуйста, — добавляет Буччеллати, и внутри что-то обрывается, падает вниз, на самое дно. Сердце пропускает удар, и кровь леденеет в венах. Всего на мгновение ему кажется, что он умер. — Прости, — выдыхает Леоне, и слёзы текут по его щекам, уже не сдерживаемые никакими усилиями воли. Он прикрывает глаза локтём, ему стыдно и больно. Его душа катится в бездну. — Тише, — Бруно крепче сжимает его руку на животе, и по его голосу слышно, что он обеспокоен не на шутку. — Расскажи мне, что с тобой происходит?.. «Всё в порядке», — думает Леоне, кусая губы. — Ты правда ничего не понимаешь? — говорит он и осознаёт, что хотел сказать совсем другое. Мысли путаются в голове, затуманенное сознание отказывается подчиняться, и всё вокруг опять расплывается в сплошное бесцветное пятно, в центре которого — ладонь Бруно на его руке. — Не понимаю? — действительно не понимает, потому что его голос дрожит от удивления. — Я знаю, что тебе очень плохо, но ты должен отпустить прошлое. О, он уже давно его отпустил — вцепился в настоящее, вот только настоящее ничего не стоит, если он в нём не нужен. Мир не изменится от его смерти — кто-то из команды поплачет на похоронах, Буччеллати скажет грустную прощальную речь и будет счастлив всю оставшуюся жизнь, потому что иного Леоне не хочет даже представлять. — Я уже мёртв, — говорит он, вытирая непрекращающиеся слёзы кулаком. — Просто ты единственный, кто не может в это поверить. — Ты плачешь, значит, живой, — Бруно мягко кладёт вторую руку ему на волосы, гладит — как глупого котёнка, и это так невыносимо приятно, что даже больно. — Хоть и похож на покойника с размазанным макияжем. Буччеллати слабо улыбается, и эта улыбка вновь исцеляет все раны Леоне.***
Он возвращается к нормальной жизни спустя два дня — приходит на общий сбор в ресторан, сидит в обычной замкнутой позе и делает вид, что понимает, о чём говорит команда. Звуки размываются и затухают, оставляя от себя лишь невнятные отголоски и отдельные фразы, не значащие ничего. Он будто тонет — и не слышит свои же крики под толстым слоем воды. Воспоминания из того вечера накрывают его, словно волна, заставляют сопротивляться и бороться, но, когда он наконец всплывает и вдыхает свежий воздух, якорь на шее снова тянет его вниз. Буччеллати опять опаздывает — не изменяет себе, в отличие от Леоне, который не притрагивался к алкоголю с того самого вечера. Вечера, который мог бы стать его последним. Приходит только спустя полчаса от назначенного им же времени, промокший под внезапным проливным дождём, садится рядом с Леоне, случайно толкая его в локоть — и даже не замечает этого. Вытирает лицо тыльной стороной ладони — и Леоне видит крупные капли на его волосах. Холодные и наверняка солёные, как слёзы. Этот дождь, должно быть, не закончится никогда. Бруно говорит что-то об украденных деньгах и немного о погоде — но слушать его так же невыносимо сложно, как и остальных, потому что голова кружится и звенит в ушах. По телу бегут лёгкие мурашки, он сам не знает — от холода или от близости Буччеллати, опускает голову вниз и пытается сосредоточиться. Получается только перестать дрожать, а мир вокруг него продолжает кружиться и падать. — Леоне? — он дёргается от неожиданности, когда чувствует ладонь Бруно на своей руке и обнаруживает, что они остались вдвоём. За окном ощутимо темнее — значит, он потерял счёт времени, даже не заметив, как ушла остальная команда. — Ты в порядке? — добавляет Буччеллати, пока Леоне хлопает глазами, приходя в себя. — Не знаю, — отвечает максимально честно и берёт уже остывшую кружку чая, сжимая её холодную гладкую ручку. — Выглядишь лучше, — они не виделись с того вечера, и Леоне воспринимает эту фразу, как комплимент. Ему всё ещё стыдно. Стыдно и страшно от собственных мыслей, в которых опять нет ничего, кроме Буччеллати. — Пройдёмся? — Бруно встаёт из-за стола и плавно берётся за его локоть, тянет вверх. — Нужно обсудить кое-что. Они так и идут — под мрачным плачущим небом, не обращая внимания на слёзы дождя и лужи под ногами. Леоне чувствует себя ничтожеством. Он громкий и злой, вечно одинокий и никому не нужный — а Буччеллати сияет даже под серыми тучами, словно сам излучает тепло и солнечный свет. Выглядит потрясающе, даже несмотря на следы усталости на лице и мокрые волосы. Они заходят в узкий проход, пересекают дорогу и оказываются под крышей чьего-то маленького углового дома, с виду заброшенного. Бруно наконец останавливается и прерывает нависшее над ними молчание: — Как дела? — такая простая фраза из его уст кажется почему-то невероятно смешной, и Леоне не сдерживает лёгкой улыбки. Наверняка она смотрится ужасно. — Сам видишь, — он прижимается спиной к холодной стене, опираясь на неё. Капли дождя громко стучат по шероховатой поверхности низкой крыши, и их мелкие брызги попадают ему на лицо, приятно охлаждая и без того ледяную кожу. — Аббаккио, — Бруно повышает голос, смотрит с внимательной злостью, как на допросе. — Ещё раз увижу тебя в таком состоянии, как в четверг — убью. Причём жестоко. «Ты и так убиваешь меня очень жестоко. Каждый день», — думает Леоне и поднимает на него глаза, ищет ответы на свои вопросы в синих угольках напротив, но находит только отражение своего осунувшегося лица. — Ты будешь нужен мне завтра в Риме, — Бруно сжимает губы и хмурит брови. — И всю последующую неделю тоже. Так что не думай, что сможешь незаметно выпивать. Леоне улыбается, прикрыв глаза, чувствует щекотное прикосновение капель на своих ресницах и воскресает, медленно и осторожно поднимаясь вверх по ступенькам из ада. Обратно в мир живых. До следующего срыва. «Ты будешь нужен мне завтра», — беззвучно повторяет он одними губами всю ночь, ворочаясь на неудобных простынях в тщетных попытках уснуть. Нужен завтра. Будет нужен. Нужен. Голова горит и раскалывается от тянущей боли в затылке — возможно, от высокой температуры, но ему плевать. Он находит сон ближе к утру, когда за окном уже начинают гаснуть огни ранних фонарей — и тут же просыпается, вспоминая, что в шесть утра у него поезд до Рима.***
Он успевает только принять душ, поправить макияж и немного постоять под косым ливнем, приоткрыв окно — а потом обнаруживает себя ёжащимся от холода на вокзальной площади. Буччеллати приближается быстрыми шагами, читает на ходу какую-то брошюру, и Леоне невольно любуется его грациозной походкой, сравнивая её с походкой ловкого хищника, крадущегося к добыче. Бруно останавливается напротив него и продолжает вглядываться в бумагу, даже не подняв голову, его губы сжаты — признак полной сосредоточенности. Леоне не против молчания, он тайком наблюдает за Бруно, склонив голову, рассматривает его ровные длинные пальцы, сжимающие журнал, и хочет опять почувствовать теплоту их касания на своей руке. — Пора, — Буччеллати наконец нарушает тишину и забирается в поезд. — А как же Джорно? Они проходят на свои места и садятся: он с краю, а Бруно у окна. — У Джорно есть свои дела, — морщится Буччеллати, откидываясь на спинку неудобного кресла. — Ну конечно, — язвительно хмыкает Леоне. — Сидеть на стуле, например. — За что ты так его ненавидишь? — устало вздыхает Бруно, открывая свой журнал. — Кто знает, — Леоне угрюмо смотрит в окно через его плечо — там сухо и душно, а на рассветающем небе уже собираются серые тучи. — Может, потому что он наглый ублюдок и твой любимчик? — О чём ты? Я отношусь одинаково… ко всем вам. — Мне ты не улыбаешься при встрече, — хмыкает Леоне, отворачиваясь. — И не трогаешь меня за колено. Он вдруг слышит приглушённый стук колёс поезда и лёгкую вибрацию старых рельсов — почти неощутимую в гуле голосов пассажиров. Видит на грязном окне отпечаток чей-то ладони, испытывая странное желание приложить к нему свою, чтобы сравнить. — Ты что, ревнуешь? — спокойно спрашивает Бруно, переворачивая страницу, закидывает ногу за ногу в изящном жесте. Чёрт. Леоне глупо смотрит на чёрного гладкого жука, ползущего вверх в по стеклу в надежде выбраться наружу — и понимает, что сам загнал себя в угол. — Очень ревную, — ухмыляется он, надеясь, что это сойдёт за шутку, а внутри словно что-то трескается, как разбивающася о пол ваза, разрушается на миллионы осколков — и они попадают в кровь по венам, царапая сосуды изнутри. — Не переживай, у меня к тебе особые чувства, — игриво говорит Бруно, и сердце пропускает удар. — Особые — потому что никакие? — Леоне упрямо скрещивает руки на груди и сам не узнаёт свой голос — зачем он только что это сказал? Бруно вздыхает и кладёт журнал на сиденье рядом с собой, устало потирая переносицу. — Мне что, обнять или поцеловать тебя нужно? «Да, пожалуйста», — думает Леоне. — Нет, что ты, — его голос дрожит, и он с силой сжимает свой локоть. — А то ещё заразишься от меня чем-нибудь. Буччеллати молча смотрит на него с нечитаемым выражением на лице, и этот взгляд ощущается на коже сотнями мурашек. Леоне неловко сглатывает застрявший в горле ком, пытаясь сделать это как можно незаметнее, а Бруно вдруг придвигается к нему ближе и обнимает, притягивая к себе за талию, скользит руками по спине вверх до плеч. Леоне не успевает среагировать и ощущает тёплое дыхание на своем виске, удивлённо моргает, осознавая происходящее — но Бруно уже отстраняется и отодвигается, поправляя волосы лёгким жестом. — Доволен? Теперь мы можем поговорить о задании? — беззлобно говорит он, а в синих глазах пляшут опасные огоньки — ему явно понравился вид ошеломлённого и сражённого наповал Аббаккио. — Ты сумасшедший, — хрипит Леоне, ощущая сухость в горле, и нервно сглатывает. Всё вокруг опять начинает расплываться. — Правда? — заинтересованно спрашивает Бруно, рассматривая жука на окне, и мягко дует на него, подталкивая к желанной свободе. — Так вот, о задании… Леоне не слушает — перед глазами раз за разом проносятся недавние события в замедленной перемотке. Он будто видит всё со стороны: как Бруно обнимает его, как на его лице появляется маска сомнения, как тёплые руки скользят вверх по спине… Его прошибает иглами холода, кончики пальцев немеют, и он глупо смотрит на свою ладонь, сжимает кулак. Буччеллати говорит про вражескую группировку римских станд-юзеров, укравших какие-то важные документы. О том, что их обязательно нужно устранить, потому что так попросил-приказал Джорно… — В общем, мы считаем, что в Пассионе завелась крыса, поэтому понадобится твой Moody Blues, чтобы восстановить события кражи, — Буччеллати завершает речь и вопросительно смотрит на Леоне. — Не заснул? Он отрицательно качает головой и окончательно приходит в себя. — Очень проникновенно. Жаль, что такой актёрский талант пропадает в мафии. Бруно театрально закатывает глаза и легонько толкает его в бок. — Любого другого уже убил бы за такое поведение, — он вновь открывает журнал и погружается в чтение. Поезд прибывает в Рим в восемь тридцать, когда дневной свет уже полностью вступает в свои владения, едва просачиваясь через низкие полупрозрачные тучи.***
— Остановимся здесь, — Буччеллати протягивает ему ключ от гостиничного номера. — Вечером выдвинемся на точку. — Зачем тогда так рано приехали? — недоумевающе спрашивает Леоне, чувствуя холодное прикосновение металла к своей коже. Бруно хмурится и наклоняет голову. — Ты всё-таки не слушал меня в поезде. Повторяю: мы не знаем, кто шпион, а значит, за нами могут следить. Я сейчас схожу на разведку и постараюсь проверить это, — он устало вздыхает и потирает нижнее веко глаза кончиками пальцев. — Понял, — Леоне разворачивается и уходит к лестнице, ведущей на второй этаж гостиницы, решая не донимать Буччеллати лишними вопросами — тот выглядит слишком вымотанным. Наверняка мало отдыхает. Леоне не намного лучше — спит только под успокоительным действием алкоголя, потому что в трезвом состоянии его преследует жестокая бессонница, мучает организм целыми сутками, не отпуская ни на минуту… До вечера ещё есть свободное время, и этих часов вполне должно хватить, чтобы выспаться. Ключ издаёт громкий скрежет в замочной скважине — и тёмно-красная деревянная дверь наконец открывается, впуская Леоне внутрь номера. Он устало проходит вглубь комнаты, замечает красивое зеркало с ажурной рамой и ужасается от размеров синяков под своими глазами. Они почти похожи на дизайнерское решение новой моды — или на признак наркотической зависимости. Леоне беззвучно смеётся, разворачивается и замирает от увиденного: в этом номере двуспальная кровать. Буччеллати возвращается через пару часов — серьёзный и замкнутый. Заходит в номер, кусая палец и смотря куда-то вдаль, сквозь пространство, громко хлопает дверью и замыкает её, несколько раз провернув ключ в скважине. Леоне сидит на стуле, не в силах шелохнуться: он так и не смог заставить себя лечь на эту кровать,. — Похоже, придётся ждать до ночи… там целых три станд-юзера, и один из них двухметровый силач, — говорит Бруно, замечая его. Останавливается на пороге основной комнаты и хмурится, словно пытается что-то вспомнить. — Ты не спал, — полуутвердительно произносит он после секундной задержки. — Тут двуспальная кровать, — убито отвечает Леоне, глядя в пол, а пол куда-то уплывает, кружась в причудливом танце. Бруно непонимающе поворачивает голову и вдруг смеётся. — О, совсем забыл… Это последний свободный номер, выбирать не пришлось — сейчас ранняя осень, туристы заполонили город. Для тебя это так важно? «Да. Очень, блять, важно», — думает Леоне и медленно поднимается со стула без особой причины. — Нет, просто подумал… что это какая-то ошибка, — отмазка получается не очень даже с учётом его усталости — но ему уже плевать, потому что к горлу подкатывает такой знакомый ком тошноты и заставляет схватиться за стену, чтобы не упасть. — Поспи, — Бруно окидывает его внимательным взглядом. — Выглядишь как труп. — Я в норме, — сипит Леоне. В глазах темнеет, и он крепче сжимает стену, чувствуя слабую ноющую боль в запястье. — Не в норме. Это приказ, — голос Буччеллати становится ледяным, и он проходит вглубь комнаты. — Хочешь завалиться во время задания и поставить наши жизни под угрозу? — Ты тоже выглядишь усталым, — упрямо шипит Леоне, решив сопротивляться до конца. — А ты намного важнее меня. — Я тоже посплю, — Бруно пожимает плечами, садясь на кровать с одной стороны. — Сам же сказал, что для тебя это не проблема… или испугался, что буду приставать? — А ты не боишься, что приставать буду я? — глупо произносит Леоне, слыша себя со стороны. Он настолько устал, что чувствует себя, как пьяный — мысли путаются и кажутся абсолютно не имеющими никакого смысла. — Нет, потому что в любой момент могу отстегнуть тебе парочку ненужных конечностей, — смеётся Бруно и начинает раздеваться. Леоне видит его красивую гладкую кожу на голом плече, ажурную татуировку на груди и отстранённо жалеет, что настолько устал — потому что не может сфокусироваться даже на чём-то столь приятном. Он быстро скидывает с себя верхнюю одежду, ложится на край кровати, поворачиваясь к Буччеллати спиной, накрывается тонким слоем холодного одеяла и мгновенно проваливается в глубокий тревожный сон.***
Они проникают на какой-то заброшенный склад ближе к ночи с помощью Sticky Fingers Бруно. Леоне не знает ни причины, по которой им нужно именно сюда, ни способностей врагов — он опять прослушал речь Буччеллати, витая в облаках. Правильнее сказать, в тучах, потому что чёртов дождь не прекращается ни на секунду, дополняя и без того отвратительную атмосферу мрака и уныния. Враг обнаруживается только через десять минут — внезапно стреляет в Леоне из укрытия, и Буччеллати успевает отразить атаку своим стандом. Бандит в последний раз дёргается и падает на пол замертво. Бруно брезгливо наклоняется над ним и достаёт из его кармана смятую бумагу, рассматривает её, словно пытаясь прочитать. — Теперь всё прояснилось, — он задумчиво потирает подбородок, хмурясь. — Придётся вернуться в Неаполь для дальнейших действий. Леоне тяжело вздыхает и опускает руки, ёжась от внезапного дуновения ветра. Его достало всё — начиная от постоянных разборок с мелкими группировками и заканчивая холодной сырой осенью. Безумно хочется заснуть и спать до окончания веков, не заботясь больше ни о чём, выкинуть все переживания из головы и обрести наконец покой. Его останавливает только Буччеллати. — А как же их главный? — убитым голосом произносит Леоне, выходя из тёмной комнаты вслед за Бруно, и вдруг замечает на полу рядом с трупом что-то блестящее. Почему-то это манит его, он медленно возвращается, присаживается рядом на корточки и осторожно протягивает руку, дотрагиваясь до чего-то холодного и твёрдого, как стекло. Внезапно его прошибает пот от осознания того, чего он касается, и он, не веря в свою догадку, поднимает руку… обнаруживая в ней ампулу кетамина. — Хм… надо будет позвонить Фуго и попросить выяснить о их боссе как можно больше информации… наверняка, у него сильный станд, который может доставить проблемы, — Леоне слышит приглушённый шумом дождя голос Бруно, который уже вышел на улицу, не заметив его отсутствие, зачем-то прячет ампулу в карман и выходит за ним, — Хорошо, — коротко бросает он и замолкает, не вдаваясь в подробности. Буччеллати окидывает его тревожным взглядом, но не говорит ничего. Они возвращаются в гостиницу, и Бруно тут же уходит за билетами, планируя уехать уже завтра утром. Оставляет Леоне одного — так намного лучше, потому что никто не останавливает его истерику. Он несколько раз ударяет кулаком в стену, ощущая мерзкий хруст в костяшках пальцев, и успокаивается, а за окном в это время уже встаёт убывающая луна — и тут же пропадает в непроходимой стене туч…
