Искусство это ты

— Искусство — это взрыв! — доказывал всей аудитории худощавый первокурсник с горящими глазами, активно жестикулируя и размахивая руками. Сасори про себя усмехнулся: взрывом можно было назвать разве что его прическу — белобрысые пряди спадали на лицо, закрывая один глаз, часть была собрана в высокий хвост, а часть почему-то туда не попала и свободно рассыпалась по узким плечам. Под чем он был, когда причесывался утром? Вопрос был риторическим и ответа не требовал, ведь за несколько утомительных лет работы преподавателем в художественном вузе, Сасори успел насмотреться на разных фриков, но такие как этот попадались редко, если вообще попадались. Они были чокнутыми, по-настоящему безумными и до неприличия талантливыми, но главная их отличительная черта была в том, что они с поразительным упорством сжигали этот самый талант дотла. Весьма скоропостижно, пока другие тлели, перегорали или просто угасали, такие безумцы горели ярче и мимолетнее всех, а потом даже кучки пепла не оставалось. И этот первокурсник — Дейдара — обещал не просто сгореть, а сжечь все и всех вокруг заодно. Полный идиот. Кажется, гений. Сасори знал, что ему с ним делать, какие слова говорить, чтобы опустить этого болвана на землю, какие оценки ставить и когда — примерно раз в полгода — хвалить. Сасори уже выработал иммунитет к таким выскочкам, можно сказать, погрешностям природы. Сасори проводил достаточно студентов, чтобы понять — привязываться к ним нельзя, люди не постоянны, их отношения не вечны, а чувства мимолетны. Сасори знал, что единственное вечное в этом мире — это искусство и безбоязненно посвятил ему свою жизнь, в которой не планировалось белобрысых идиотов, взрывов и прочего юношеского бреда, поэтому он устало вздыхает и, не дождавшись конца презентации, выводит «удовлетворительно» в зачетке. Блондин взрывает ему мозг сразу после окончания пары. Сасори скучающе смотрит на его негодование, на растрепавшиеся в пылу ораторства волосы, резинка на голове чуть съехала и хвост держится не так крепко, как хотелось бы. Это почему-то раздражает. Глаза у парня лихорадочно блестят, отчего кажутся больше, и Сасори вдруг вспоминает, что его типаж — голубоглазые блондинки. Моргает. Прыскает от нелепости своих мыслей и трет лицо. Дейдара замолкает, но не потому что выдохся, а чтобы набрать больше воздуха для следующей тирады. Тот факт, что преподаватель очевидно не слушает его, Дейдару не волнует. «Неужели не напизделся за пару?» — думает Сасори и продолжает рассматривать паренька. Он просто не видит нужным спорить с ним, он просто немного устал. Мысль о том, что студента можно просто выставить за дверь остается благополучно проигнорированной. Утомленный мозг Сасори позволяет ему эту маленькую слабость: немного рассмотреть своего студента — его головную боль в будущем. У Дейдары ужасно выпирают ключицы, почти как у девчонки. И запястья совсем хрупкие, а кожа на предплечьях тонкая-тонкая, вся в проглядывающих венах, но Сасори думается, что эта уязвимость обманчива и что глина легко поддается силе тонких пальцев. Почему-то вдруг хочется это проверить. — Давай так, я загляну к вам в мастерскую на неделе и посмотрю, как ты работаешь, а там и посмотрим, что можно сделать с оценкой. Спокойный и тихий голос преподавателя на секунду затыкает блондина, и он пару мгновений ошарашенно смотрит в ответ, хлопая своими голубыми глазами, но потом резко дергается, вздергивает подбородок и, сложив руки на груди, недовольно тянет: — Приходите, только после девяти вечера, когда все эти бездари уйдут. Я на деле покажу вам, как выглядит истинное искусство! И, даже не взглянув на профессора, выходит из аудитории. Сасори до последнего думается, что ему сделали одолжение. Сасори решает, что ни за что не скажет ему, о том, что давно поставил в ведомость твердую пятерку.

***

В девять тридцать, Сасори, держа в руках чашку крепкого кофе, заходит в мастерскую первого курса. Стоило ему заметить творение Дейдары, Сасори жалеет, что не добавил в напиток коньяка: этому «гению» не помешало бы пару лет посвятить совершенствованию техники, а не клипать вдохновенные презентации. В просторном зале включена лишь одна лампа, прямо над рабочим местом взъерошенного студента-блондина. Сасори уверен, что он заметил появление преподавателя, но видимо его «шедевр» намного важнее банального приветствия. Сасори снисходительно вздыхает: гении всегда до сумасшествия увлеченные люди и немного психопаты, игнорирующие общественные нормы. Он к ним привык, он уже многих таких проводил за стены университета, он почти обо всех потом читал в сводках самых разных газет и журналов — сначала про их невероятные успехи, а потом про такую же невероятную, но ожидаемую смерть. Причины разные: у кого передоз, у кого суицид, кто спился, некоторые смогли совместить все это в один коктейль отчаяния, но смысл один — его теория верна и доказуема, только почему-то эта истина оседала горечью на языке и режущим разочарованием под ребрами, хотя разочаровываться было не от чего, Сасори давно перестал надеяться и привязываться, только почему-то у него никак не получалось оторвать глаз от снующего вокруг гипса ученика. Сасори плевать хотел на среднего качества скульптуру, одного взгляда хватило, чтобы понять — Дейдаре еще учиться и учиться (благо на это есть целых четыре года). Дело было не в качестве работы, дело было в самом Дейдаре, в его горящих глазах — как океан может гореть? Глупость какая… Но синева его радужек полыхала словно в них отражался огонь. Его руки, худые, совсем бледные, отчего-то покрытые белесыми шрамами, с легкостью орудовали тяжелыми инструментами, словно не зная сопротивления мяли глину, путались в светлых волосах в попытке убрать мешающие пряди с лица. Вот Дейдара стирает гипсовую пыль с щеки, оставляя на ней взамен размашистый мазок глины, и, будто не замечая этого, продолжает работать. Сасори покалывает пальцы от внезапного желания подойти и стереть грязь с такого непростительно красивого лица. Кофе обжигает язык. Горечь отрезвляет, и Сасори прокашливается, привлекая внимание студента к себе. — Если это то, из-за чего я должен изменить твою оценку, то я изменю ее на двойку, Дейдара. Блондин усмехается и наконец отрывается от своего «творения». Он вытирает руки, перепачканные глиной о тряпку, бросает ее в угол не глядя и подходит к профессору. — Это произведение не закончено, — говорит он проникновенно, не отрывая взгляда от скульптуры. Дейдара стоит совсем близко и Сасори невольно чувствует, какая энергия исходит от него, замечает, как дрожат его руки, как расширяются зрачки. Сасори рад, что пока от вдохновленного предвкушения, а не от искусственного кайфа. До глупого хочется верить, что так будет всегда. — Смотрите, — Сасори вздрагивает от неожиданной близости, от проникновенного, полубезумного шепота. За столько лет пора бы привыкнуть к выходкам особенно творческих людей, но Сасори не может сдержать мурашек, бегущих от теплого выдоха прямо в шею. Сасори резко понимает, что Дейдара немного выше него. Мурашки продолжают бежать теперь из-за этой глупой, совсем не своевременной мысли. Студент тем временем отошел куда-то к стене, кажется к выключателям и дернул за рычаг. Свет погас. Сасори почувствовал, что Дейдара снова подошел к нему. Их плечи слегка соприкасались. Пару секунд висела звенящая тишина, а потом Дейдара одними губами прошептал: — И… взрыв! Что-то щелкает внутри гипса, и скульптура трескается, а затем ее разносит на части. Сасори не вздрагивает, ему хватает выдержки сохранить лицо, но внутри все взрывается похлеще, чем эта явно самодельная бомба. У Дейдары вообще предохранителей нет. Он совершенно отбитый, сумасшедший человек. Осколки догорают, белый гипс постепенно чернеет, превращаясь в угольки. Скучные и бездушные. Совсем не такие, какие тлеют в голубых глазищах Дейдары. У него взгляд, будто он только что увидел рождение или гибель вселенной. Скорее, гибель, думает Сасори. Вряд ли Дейдара так восторгался созиданием, если для него взрыв — верх искусства. Сасори знает, что это не поймут. Это в их кругах не примут, учебный совет забракует такой перфоманс, критики, даже самые прогрессивные, фыркнут, а медиа увидит кучу радикальных отсылок ко всем общественным табу. Сасори знает, что лучшее, что он может сделать для Дейдары — это постепенно, шаг за шагом вкладывать в его отбитую голову знания, понимание академической скульптуры, приучить его руки создавать классические формы и сюжеты и, конечно же, сделать выговор про недопустимость применения пиротехники в стенах Академии, но только Сасори хочет открыть рот, чтобы вынести приговор, как встречается с прямым взглядом Дейдары и, черт возьми, видит. Видит сраное искусство, видит его в выражении лица, в изломе бровей, в полуоткрытых влажных губах, в подрагивающей жилке на лбу, в омутах глаз, из которых на секунду ушло безумие, сменившись каким-то проникновенным пониманием всего и вся. Благоговением перед миром, а точнее перед его гибелью. Сасори будто молнией прошибло, потому что он почувствовал то, что уже давно забылось. То, что пылилось на самых задворках памяти, где-то на грани эмоций и инстинктов, самых первых, самых ярких впечатлений о мире. Может, это была самая первая осознанная мысль, может, это было первое воспоминание о солнце, может, это была мама. Может, это был взрыв, который прошиб Сасори с головы до поджавшихся пальцев, дав ударную волну под ребра, и уничтожив слова переубеждения где-то на корне языка. Позже, Сасори пожалеет об этом, хоть и на жалкую секунду, но пожалеет. Возможно, даже стиснет зубы, зажмурит глаза до ярких вспышек на обратной стороне век и сожмет кулаки, но сейчас щуплый первокурсник напомнил ему о том, что такое искусство. Открыл его заново. Ткнул такого мудрого, такого умного Сасори в его же ошибку. Сжег иллюзии, взорвал доводы и аргументы и оставил с приоткрытым ртом пялиться в небесно-голубые глаза напротив. Это осознание случилось за секунду и прогремело так же оглушительно, как недавний взрыв. Оправиться от контузии Сасори смог после пары глубоких вздохов. Дейдара продолжал смотреть на него выжидательно, хотя по прищуру глаз было ясно, что он догадывался, что смог убедить профессора. Прокашлявшись, Сасори усмехнулся: — Что ж, по сути это единственное, что ты мог сделать с той катастрофой, которую и скульптурой назвать нельзя. Дейдара фыркнул и, включив свет, принялся убирать уцелевшие остатки гипса и пепел. Сасори все с той же легкой усмешкой наблюдал за ним пару секунд, а затем направился к выходу. У самой двери он остановился и бросил напоследок: — В следующий раз попробуй с глиной. Будет эффектнее. Дверь закрылась почти бесшумно, Дейдара продолжал убираться, но Сасори казалось, что он успел заметить легкую улыбку на его губах.

***

Он больше не приходил так поздно в мастерскую, но все равно находил причины задержаться до темноты, чтобы подходить к окну своего кабинета и всматриваться в теплый свет окон напротив. Первый этаж, со второго по пятое окно, высокая рама, слабые дорожки света на земле, мелькающая одинокая тень. Силуэт Дейдары был почти неразличим, но Сасори все равно каждый раз силился угадать в непонятных мельтешениях тени движения тонких, но таких сильных рук, рассмотреть вечно дергающийся хвост, угадать, какой инструмент он возьмет следующим? Так могло длиться часами, но Сасори некуда было спешить. Дома была лишь холодная кровать да несколько особенно дорогих сердцу статуй. «Вечная» красота. Настоящее искусство, как думал раньше Сасори, как он до сих пор учил сотни студентов, то, что он вдалбливал им в головы, скорее отчаянно пытаясь снова вернуть в первую очередь себе веру в правдивость этого утверждения. Но светловолосый мерзавец одним своим присутствием будто надсмехался над Сасори, а Сасори малодушно позволял ему это делать, еще и подтверждая его правоту тем, что изо дня в день, как какой-то маньяк стоял у окна и ждал чертов взрыв. Иногда взрыва не было, иногда их бывало несколько, но все равно сердце замирало и застревало где-то внизу диафрагмы, а легкие сдавливало в предвкушении искусства каждый раз как первый. Сасори одновременно ненавидел и ждал момента, когда свет гас во всех трех окнах, и тогда тишина ощущалась особенно отчетливо, воздух разом начинал сдавливать со всех сторон, искрясь и тяжелея, вынуждая Сасори затаить дыхание, а потом весь мир сжимался в тугую пружину (а может она сжималась внутри самого Сасори?) и, уменьшившись до атома, взрывался со всей дури. Наверное, со стороны это выглядело глупо. Наверное, по факту это была лишь небольшая вспышка на секунду освещавшая двор и две одиноких фигуры в противоположных окнах. Наверное, это был лишь отдаленный гул, а не оглушающий грохот, как казалось Сасори. Наверное, он не чувствовал и сотой доли ощущений Дейдары. Наверное, никогда и не почувствует. Однако это не мешало на следующий день снова оставаться после закрытия, ссылаясь на ворох бумаг и отчетов перед концом семестра, и вновь и вновь, до рези в глазах вглядываться в густую черноту, задерживать дыхание и ждать-ждать-ждать взрыв.

***

Дейдара выпустился спустя четыре года с единственной пятеркой по предмету Сасори, остальные отметки были на бал-два хуже, но его это вряд ли волновало. Сасори вообще сомневался, что Дейдара хоть раз доставал свой аттестат. Диплом он благополучно взорвал прямо на защите, отправив двух престарелых преподавателей в медпункт, а Сасори — на переговоры с деканом и ректором, чтобы этого раздолбая не вышвырнули с позором с последнего курса, а дали уйти с миром и никому не нужной корочкой. Дейдара и правда в итоге ушел, напоследок показав всем язык и одними губами прошептав «бум». Сасори мерещилось, что в этот момент голубые глаза смотрели только на него. Сасори пришел домой абсолютно вымотанный и пустой в тот день. Сасори впервые напился до головокружения и полубреда. Сасори тогда снились взрывы и тонкая улыбка.

***

Он мелькал в журналах, иногда на плакатах, порой Сасори замечал знакомую белобрысую голову в толпе, чаще — по телевизору, в скандальных программах про современное искусство, реже — на открытиях выставок. Популярность Дейдары не росла постепенно, нет. Он буквально взорвал мир своим «искусством». Критики до пены у рта спорили о том гений ли он или просто безумец. Простые люди либо презрительно плевались, либо с благоговением смотрели и внимали его опасной проповеди. Другие скульпторы наблюдали со злым прищуром, а бывшие преподаватели снисходительно хмыкали и качали седыми головами, мол «балуется молодежь, что с них взять». А Сасори просто наблюдал. Тихо, издалека. Иногда, правда не выдерживал и приходил на перфомансы. Дейдара зачем-то каждый раз просил охрану проводить его в первый ряд, ближе всех, так, чтобы Сасори видел не только скульптуру и взрыв, но еще и своего бывшего студента напротив. Глаза у Дейдары с каждым разом горели все ярче.

***

А потом все прекратилось. Накал достиг предела, ускоряющийся ритм перешел в оглушающий звон и «бум». Взрыв. Последний для Дейдары. Не осталось даже чертового тела. На формальные похороны пришли десятки людей и ни одного близкого. Сасори хотелось блевать. Пока велось расследование, пока гадали СМИ, пока пестрели заголовки «случайность или самоубийство?», пока галдел весь мир, Сасори пытался заткнуть себе уши. Он ведь знал, что так будет, он ведь все предугадал еще в тот первый день, в полумраке аудитории, увидел все на освещенном холодным светом проектора профиле, прочитал по огню голубых глаз, что Дейдара сгорит. Скоропостижно и ярко. Только Сасори не учел, что сгорит вместе с ним. Какая нелепость, думалось ему. Он же такой же, как сотни других его студентов, ничем не отличается от десятка аналогичных придурков-гениев, решивших уйти рано и эффектно, тогда почему так режет изнутри? Выламывает, словно куклу. Смешно. Сасори понравилось сравнение. Он и правда кукла: безжизненная и вечная. Совсем как его искусство. Как эти белые прекрасные статуи. Мертвый Дейдара казался ему живее их. Тусклые воспоминания о нем были в стократ ярче этого мутного мрамора. Бум. Изящная статуя девушки падает на пол, ломая добротный паркет. С глухим звоном отваливается ее голова. Мрамор идет трещинами. «У Дейдары получилось бы лучше» — думает Сасори и мысль отдается тупой болью в груди.

***

Проходит несколько дней, может неделя. Сасори продолжает вести лекции, учить студентов и пытаться не думать, но целых статуй в его доме становится все меньше. В один из вечеров к нему неожиданно звонят в дверь. Сердце отчего-то екает, и Сасори медленно идет по коридору, пытаясь задушить глупую, абсурдную надежду, что рвется из груди вместе с безумно колотящимся сердцем. Он открывает дверь, но вместо придуманных воображением голубых глаз видит незнакомого человека в черном с такими же черными глазами и странным шрамом на пол лица. Человек вежливо кланяется и говорит бесцветным голосом: — Вы — Сасори? Профессор кивает. — Тогда это вам, — он протягивает тонкий конверт, кланяется на прощание и уже хочет уйти, но вдруг замирает в нерешительности, пробегает внимательным, цепким взглядом по Сасори и легко усмехается, прикрывая глаза. Выдыхает и снова говорит, только уже тише и с какой-то надрывной горечью: — Я был его другом лет восемь, мы познакомились после его выпуска, но я, блять, ничего не знаю о его жизни, кроме того, что он любил лепить глиняных птиц, а потом взрывать их. И еще, кажется, вас. Человек хрипло засмеялся, а потом резко развернулся и ушел, не оглядываясь. Сасори прикусил щеку изнутри и заставил себя спокойно закрыть дверь и дойти до дивана в гостиной. Ноги почти не держали. Руки дрожали, когда он вскрывал маленький конверт. На колени выпал листок. На нем от руки была написана одна фраза. Сасори захотелось выть, но голос куда-то делся. Ногти впились в кожу ладоней, челюсть свело судорогой, а внутри все крошилось рушилось и взрывалось. Сасори решил, что это очень глупо и самонадеянно со стороны Дейдары писать такой бред. «Искусство вечно.» Вот идиот. — Искусство это ты, — прошептал Сасори в тишину комнаты.