Нерастраченное, погубленное

      Фёдор Иванович умирает внезапно. Люди всегда уходят так: без предупреждения, прощания или хотя бы малейшего намёка. Вот человек сидит за столом, лепит с тобой пельмени, усато улыбаясь и по-отечески хлопая тяжёлой ладонью по плечу, а вот его холодное, безжизненное тело лежит в вычурном гробу в окружении десятков коллег, знакомых и родственников. Все плачут, возводят мокрые глаза к потолку, чтобы не скатиться в истерику, все в чёрном, все — лишние.       Игорю тошно.       Он бежит, оставляя толпу безликих теней позади, оставляя Фёдора Ивановича позади, потому что там, в гробу, его больше нет. Бежит как ребёнок, зажав уши ладонями, не желая слышать ничего, о чём кричит ему семенящая следом тёть Лена. Не принимает. Это всё херня. Постанова ебаная. Игорь сейчас забежит за угол, и Фёдор Иваныч поймает его в свои тёплые объятия и весело потреплет по голове. Скажет, мол, Игорёша, мы тебя на прочность проверяем, нам в полиции самые сильные и стойкие нужны, приказ свыше, ты не серчай. Игорь бы разозлился, но всего на мгновение. На Фёдора Ивановича долго злиться невозможно.       Он забегает за угол, но, кроме унылого куста какой-то дикой ягоды, там нет ничего. Холодно. Колени больно саднят, когда Игорь стукается ими об асфальт, падая на землю так, будто ему связки подрезали, и подставляет затылок мерзкому ливню, позволяя каплям стекать за шиворот. Никого. Пусто. Это не может быть правдой.       Фёдор Иванович умирает внезапно. Пуля проходит точно в сердце, и медики, констатировавшие смерть, пытаются утешить его тем, что всё было быстро и безболезненно. Игорю больно. Он бьётся лбом о кафельную стенку в туалете морга, разбивает большой, пыльный квадрат кулаком и смотрит, как по стёсанным костяшкам течёт кровь. Физическая боль всегда проигрывает душевной. Нет ни единой таблетки, способной хотя бы на несколько часов заткнуть зияющую дыру у Игоря в груди. Всё на живую. Он стаскивает с прилавка магазина бутылку виски и глотает алкоголь, привалившись спиной к покоцанной стене. Не помогает. Ни черта не помогает. Полупустая бутылка летит куда-то в угол, кривыми подтёками на обоях напоминая о погоде: за окном опять дождь, на улице глубокая осень, и мозгу совсем не за что зацепиться — лучи солнца не пробиваются сквозь плотные, густые облака. Темно. Холодно. Квартира становится клеткой боли, выхода из которой нет, и Игорь старается как можно дольше работать, лишь бы не возвращаться сюда. У тёть Лены не лучше. Она держится, продолжает хлопотать по хозяйству, пусть и без прежнего энтузиазма, и Гром ломает половник о стол в порыве болезненной злости, сверкая отчаянием в серых глазах. Мутной картинкой в них отражается вечно пасмурное небо. Льёт дождь. Вновь и вновь. Игорь стекает к тёть Лене на коленки и впервые с похорон позволяет себе стыдливо заплакать, уткнувшись опухшим носом ей в юбку. В отросших волосах ласково гуляет тепло. Тёть Лена постепенно затухает, и вскоре её руки становятся такими же холодными, как температура на улице. Игорю не об кого больше греться.       Фёдор Иванович умирает внезапно. Жизнь в участке продолжает течь в своём темпе, на должность нового полковника кого-то назначают — Игорь не следит, лица стираются в его памяти одно за другим. Он спит в обезьяннике, и стоит одному мудиле попытаться грубо разбудить непутёвого мента, как Игорь тут же прибивает его к стенке сжатым кулаком и смотрит как-то дико. В глазах у Грома, кроме серого неба, океан боли — плещется, бьётся о скалы выстроенных границ, оттачивает углы и заставляет захлёбываться солёной мутью. Игорь топит себя в ванной: погружается в еле тёплую воду с головой и держится за скользкие бортики десять секунд, двадцать, тридцать… Фёдор Иванович мог не дышать под водой целую минуту. У Игоря получается на пятнадцать секунд больше до того момента, как мозг командует телу спасаться немедленно. Он выныривает, закашливается и падает обратно, когда в глазах резко темнеет — приходится выкинуть себя за борт, на пол, чтобы вернуться в сознание. Блядство. Боль не получается заглушить, перетерпеть, сбить чем-то другим, и Гром остервенело полосует себе грудь ногтями, пытаясь выскрести её без всякой анестезии. В бога он не верит, поэтому в небо не смотрит. Дядь Федя теперь не там — его просто больше нет. Игорь сворачивается на мокром полу, обнимая себя за плечи, и лежит так, пока от холода не начинает колотить и стучать зубы. Квартира кажется слишком большой и непозволительно пустой, Игорь в ней — крохотная точка в пространстве, внезапно потерявшая свой путь в мире материй.       Он берётся за все дела сразу, бегает по городу, хватая преступников за шкирку и закидывая в зал суда. Маньяки, педофилы, каннибалы — чем страшнее, тем лучше. Адреналин перекрывает боль хотя бы на час-другой, и это уже что-то. В лицо ему тычут ножом, кто-то бьёт под колено, и Гром падает, заваленный на спину чужими руками. Горла касается металл блестящего лезвия ножа. Игорь почти насаживается сам. Преступник не решается — может, видит что-то в глазах дотошного мента, что-то стеклянное, отчаянное и потухшее, а, может, просто трусит. Игорь думает потом об этом всю ночь, маячит на кухне и всё смотрит на широкий нож для разделки мяса. Одно движение — и боли больше не будет. Он вздыхает. Тёть Лена не справится одна.       Фёдор Иванович умирает внезапно. Его хоронят со всеми полицейскими почестями, и Гром ещё месяц не может заставить себя сходить на могилу. Там чисто, убрано и огорожено простым, но красивым низеньким заборчиком. Рядом с мраморным надгробием ещё много места. Игорь приходит без всего, засунув руки в карманы джинсов и натянув кепку на глаза. Сначала дрожит нижняя губа, затем щиплет нос, а после боль находит выход, который Игорь любит меньше всего, но останавливать себя бесполезно. Никто не видит — не из-за кепки, здесь просто никого нет. Сотня надгробий вокруг создаёт ощущение присутствия. На кладбище Игорю не так одиноко, как в собственной квартире. Он переползает с лавочки на землю, прикладывается виском к ледяному мрамору и жмурится, смаргивая слёзы. Всего несколько метров вниз и вселенная, в которой они больше никогда не увидятся.       — Что же вы так, Фёдор Иваныч? — ветер шелестит опавшей листвой, подхватывая необычные для этого места живые звуки и унося их куда-то, где ничего уже не шумит. — Да я же без вас… да как же? А тёть Лена…       Умирать не больно. Больно не умереть. Игорь обнимает надгробие, кусает себя за щёку, пытаясь унять бурю в груди, но она настырно плескает солёную воду в раны, всё больше раздражая покорёженную кожу и внутренние органы. Сердце заполошно бьётся, и ему вторит громким карканьем ворона, наблюдающая за Игорем из леса вокруг кладбища. Белая. Альбиноска. Редкая птица, очень редкая. Гром с ней переглядывается — под ложечкой сосёт, он не чувствует пальцев на руках и ногах, под рёбрами растёт что-то, чрезвычайно похожее на чёрную дыру, и боль — единственное, что она не забирает на бездонную глубину. Игорю не справиться, не прорваться через мутный заслон. И жить с этим невыносимо. Где-то вдалеке, кажется, воет волк.       — Фёдор Иваныч, вернитесь, пожалуйста. — ветер отвечает ему сильным порывом, прогоняя ворону с толстой ветки ели. — Я возьмусь за любое дело. Я вам все эти дурацкие бумажки разберу, напарника себе найду, Дворцовую больше трогать не буду, только вернитесь. Пожалуйста. Господи боже…       На плечо падает первая крупная капля. Миллисекунда, в которую мозг воспринимает это прикосновением родной шершавой ладони. Игоря не спасает даже кепка. Ливень размывает землю до состояния вязкой каши, и у него мокнут джинсы и замерзают плечи. Уходя, Игорь оставляет предпоследний кусочек живой души на блюдце для конфет. Глупая традиция — мёртвые ведь не едят. Последний достаётся тёть Лене. Она приезжает тем же вечером, чтобы отпоить его после подскочившей температуры.       Фёдор Иванович умирает внезапно. Это всегда неожиданно — почти так же, как жаркое лето сменяется холодными осенними деньками, а затем беспробудной, тёмной и непозволительно холодной зимой. Боль в груди у Игоря статична. Не самая лучшая константа. Тёть Лена отмирает, квартира вновь наполняется теплом, как и её ладони, ласково перебирающие кудряшки Грома. С кухни тянется запах еды, дразнящий желудок. Игорь делится новостями с работы, тёть Лена рассказывает парочку забавных историй из их первых совместных лет жизни с дядь Федей. Боль, кажется, отступает, впервые за полгода.       — Мы с тобой есть друг у друга, Игорёш, — говорит тёть Лена, мягко гладя его костяшками по колючей щеке. — А это главное. Вместе мы справимся. Веришь мне?       Игорь кивает. Улыбка трогает уголок его сухих губ. Тёть Лена подталкивает тарелку с пирожками поближе, вспоминая ещё одну историю и принимаясь перебирать детали. Рано или поздно боль должна отпустить измученное сердце.       Фёдор Иванович умирает внезапно. Игорь тычет себе дулом пистолета в подбородок и жмёт на спусковой крючок, не давая и секунды на сомнения. Соседи вызывают полицию из-за шума. Через несколько дней рядом с двумя надгробиями появляется третье.