Бес джиги

Как он пришел в Кейптаун никто не знал. Одни говорили, что он родился и вырос в Шестом округе, просто однажды, устав работать на фабрике, взял в руки патефон и вышел на площадь. Другие утверждали, что он пришел с гор и был из пустынного племени. А кто-то даже предполагал, что он пришел аж с Зеленого мыса, ведь где еще можно достать такой странный патефон. Он был черен, как ночь, таких черных не видели даже в Шестом округе, а там жили всякие: и зулусы, и сото, и тсвана, и Бог знает кто, но таких черных среди них не встречалось уже давно. Он пришел с рюкзаком, в котором лежала лишь белая рубаха, почище той, что он носил на себе, латаное одеяло, да старый патефон с единственной пластинкой. Однажды он просто пришел на главную площадь Шестого округа, прямо напротив церкви, и завел свой инструмент, игла несколько раз прошуршала по краю заезженной пластинки, пока не попала в нужную бороздку. Такой музыки мыс Доброй надежды еще не слыхал. Всякое играли моряки в порту, всякое приносили народы пустынь, гор и лесов. Но джига в Кейптаун пришла только после Большой войны. Странная, ни на что не похожая музыка лилась над главной площадью, а он вальяжно отставил ногу в сторону и вдруг подпрыгнул, щелкнул в полете каблуками, а потом начал отбивать что-то удивительное по деревянному настилу площади. Он не танцевал, он летал, Не может так простой человек, а он мог. Музыка кружила его за собой. Заливалась странная скрипка, а стук башмаков сливался со стуком барабана. Он танцевал, не как человек, как кукла, готовая без устали дрыгать ногами, только, когда пластинка заканчивалась, он останавливался, чтобы вновь запустить ее. И вот чудо: за те месяцы, что он стоял на площади, никому не успела надоесть эта мелодия. Перед танцором лежал мешок, куда прохожие кидали монетки: битые гроши битых рабочих. Бравые моряки из порта, прослышав о танцоре, решили, что невелика наука дрыгать ногами и частенько приходили на площадь потягаться с ним в искусстве танца, да только никто не мог танцевать дольше него в бешеном ритме джиги. Когда пришли первые из них и предложили танцору потягаться в искусстве, он только кивнул и улыбнулся странной улыбкой. Если бы в Кейптауне водились лисы, то кто-нибудь бы точно назвал ту улыбку лисьей, да только больно скрытные в тех местах лисицы, и улыбаются совсем, не как европейские. Танцоры встали друг напротив друга: старый негр и молодой рыжеватый моряк с голландского торгового корабля. Заиграла музыка, и вот чудо: моряк стал неожиданно для самого себя повторять, как зеркало все движения негра, также махнет ногой, также ударит каблуками по мостовой. Будто бы игла патефона не пластинки касается, а куклы Вуду. Они танцевали так, а музыка все не кончалась, и уже потом стал обливаться рыжий моряк, уже и покраснеть успел, и побелеть, а старый негр только и знает: притопывает ногой, да ударяет друг о друга каблуками старых башмаков. Наконец не выдержал рыжий моряк и упал без чувств, тут и музыка остановилась. А как оклемался, только и сказал, даже не сказал, а плюнул в лицо старому негру: «Бес». Так и обрел Бес свое имя, все новые моряки приходили в порт, все новые смельчаки танцоры пытались тягаться с Бесом в искусстве джиги, но только ни у кого ничего не выходило. Они падали без сил, а у негра даже пот на лбу не выступал. Лишь однажды пришлось ему непросто: на британском линкоре приплыл один ирландец, мастер джиги, танцевали они друг напротив друга с полудня и до заката, да только перетанцевать Беса было невозможно. После работы Бес любил сидеть в одном кабаке сразу за церковью, играть в шашки и слушать людей. Играл он хуже, чем танцевал и порой проигрывал, но играл азартно и всегда черными. Говорил, что так ему привычнее, со своими, и смеялся сам своей шутке, показывая белоснежные зубы. Люди приходили посмотреть, как он играет, даже моряки, которым он утирал нос на площади. Рыжий ирландец проговорил с ним в углу до самого утра, и ушел не тем, кем был до этого. А если кто-то покупал негру выпивку, он начинал рассказывать истории: про Бондье и Лоа, про Огуна и Йеманджи, про Христа и Марию, про Вишну и Раму. В его рассказах вера Йоруба, мешалась с христианством, а вуду с индуизмом и исламом. За рассказы люди любили его едва ли не больше, чем за танцы. Мэр Геринг бродяг не любил, а Бес был бродягой: ночевал-то под чистым небом, то у добрых людей, а по праздникам у Зулы, хозяйки главного в Шестом округе публичного дома. Однажды на площадь пришли двое полицейских. Стоял жаркий день, солнце только-только перевалило за полдень, но Бесу жара была нипочем, он танцевал, как и всегда, отбивая башмаками веселый ритм. Полицейских Бес будто и не замечал, а народ вот заметил и стал подтягиваться к площади, ожидая представления. - Эй, ты! Тут нельзя попрошайничать! – крикнул Бесу полицейский постарше: загорелый до медного цвета, но все же белый, детина с черными усами, который изнывал от жары в мундире и хотел поскорее вернуться в прохладу участка. Бес не ответил, только улыбнулся, и улыбка его была точь в точь лисья, только полицейский этого не знал, ведь пустынные лисы – пугливые животные. Тогда полицейский сказал: - Раз не понимаешь по-хорошему, будет по-плохому, - и достал дубинку, намереваясь отделать старого негра. Но не успел он и шагу сделать, как его ноги отбили по деревянному настилу странный ритм, повторяя легкие движения черного попрошайки. Полицейский, было, дернулся, но тело больше не слушалось его. Ноги отбивали ритм, руки с дубинкой сами собой опустились. Он мог только кричать «Караул!» и «Остановите это!», да ругаться бранными словами на всех языках от английского до африкаанса. Второй полицейский, щуплый прыщавый юнец с рыжеватой бородкой, не стал испытывать судьбу, а сбежал за подкреплением. Народ подтягивался все ближе к танцующим, смеялся и щедро сыпал монеты в старый мешок. Полиция успешно противостояла чарам Беса, только кто-то сказал, что сапоги их все равно выстукивали по настилу ритм джиги. Уводили Беса четверо, еще двое несли упавшего без чувств полицейского, народ разогнали, в суматохе патефон и мешок прихватила одна из девушек Зулы. Бес вернулся только через два дня. На черной коже синяков не видно, заметна была только нехватка двух зубов слева на верхней челюсти, да усталость в глазах. Еще три дня он лежал у Зулы в горячке, но девушки его выходили. И вернулся Бес на площадь, стал, как раньше, танцевать, только вот на голове появились седые волоски, морщинки стали заметны в уголках глаз, и уходить в кабак он стал раньше. А через неделю после случая на площади к Бесу в кабаке подсел Черный Джим. Был он не более и не менее черным, чем все прочие жители округа, но звался черным оттого, что в это же время в белой части орудовал со своей бандой другой Джим, и тот как раз был белым. Про желтого Джима, или Джима-индуса слышно не было, но, может, были и они – бандитов в городе в то время водилось едва ли не больше, чем полицейских. Никто не знает, о чем говорил Бес с лидером тайного сопротивления, боровшегося против недавно победивших на выборах африканеров и национальной партии, в реальности, против Брудербонда и его политики апартеида. Только после этого разговора на улицу вышли люди в черных рубашках, были они и сами черны и казались тенями в ночи. Они расклеивали листовки, кричащие о правах черных и идеях коммунизма. Расклейщиков ловили, но безуспешно, каждый в Шестом округе считал за честь спрятать их. А через месяц, когда принимали поправки к закону о смешанных браках, они впервые вышли на улицы. Мужчины и женщины, черные и метисы, шли с барабанами, облаченные в черное, и пели о своей свободе, они били в Ашико и Бата, отбивали ритм ногами и на Джембе. А впереди всех шел со своими патефоном Бес, и ритм джиги, рожденной на британских островах, сплетался с ритмами Африки. Полиция встретила их у церкви, на главной площади. Первый залп снес всех, кто шел в начале процессии, патефон подхватили и понесли, ритм сбился лишь на мгновение, люди шли и пели, как будто их вела магия, будто бы боги, о которых рассказывал старый танцор, спустились с небес и встали рядом с ними. Но одна из пуль пробила патефон и музыка смокла. Люди замерли, закричала раненая женщина, откуда-то послышалось: «Врассыпную!». Они побежали, на ходу срывая черные одеяния, они спасались, а полицейские догоняли их. Тела, остались лежать на деревянном настиле, патефон в щепки истоптали тяжелые сапоги, пластинка покружилась по площади и упала рядом с мертвой рукой Беса. Невдалеке лежал Черный Джим, посеревший от пыли. Похороны состоялись через два дня, гробы уносили от публичного дома Зулы, в церкви покойников держать не разрешили. Люди шли в белом, ведь белый был для них цветом смерти. Гроб с телом Беса несли первым, он лежал на белой простыне, которой спешно обивали дешевый гроб, неестественно прямой и чистый, в белой рубашке, чуть менее штопаной и грязной, чем та, в которой он ходил обычно. Только на губах играла привычная улыбка, как у лисы, сбежавшей от охотников и крадущейся на тонких лапах по мягким сосновым иглам, только ни лесных лис, ни сосен не было в Кейптауне, и никто не заметил такого сходства. В руки Бесу вложили погнутую пластинку – все, что осталось от его нехитрого имущества. Люди не пели, как поют обычно на похоронах, не могли они радоваться за тех, кто больше не испытает горестей земной жизни, ведь много было среди них тех, кто не успел вкусить всех ее скудных радостей. Но вдруг, какой-то юнец, сам не совсем понимая, что делает, взял в руки скрипку, которую ненавидел и носил с собой в надежде, что однажды ее украдет какой-нибудь бродяга, и заиграл. Над площадью, над церковью и публичным домом Зулы поплыла непривычная мелодия: и джига и в то же время не она, и забили ей в ответ барабаны, и запели люди. И пели они о свей свободе, о богах Ориша и Христе, о Вишну и Бондье. И песня их лилась над Кейптауном, над мысом Доброй Надежды и злых перемен.