Весеннее равноденствие

Дерматин под пальцами чуть шершавый и теплый. Он намного теплее моих рук. Я касаюсь двери, провожу по ней ладонью от глазка, до верхнего замка, а от него вниз к засову. Шпингалет словно живой послушно ложится между пальцами. Будто просит — требует, — чтобы его сдвинули в сторону. Массивная железная дверь слегка вибрирует и дергается. Мне дико хочется распахнуть ее и шагнуть на лестничную площадку, чтобы посмотреть, кто сильней. Я уже не боюсь. Страх остался в другой жизни. Теперь есть только злость и усталость. Я устала сидеть в четырех стенах. Мой дом — моя крепость. Но сейчас эта крепость стала тюрьмой, в которой я заперта с совершенно незнакомыми мне людьми. — Отойдите оттуда, — голос за моей спиной звучит спокойно, но в нем чувствуется угроза. Я оглядываюсь. Николай Петрович стоит, прислонившись плечом к стене и сложив руки на груди. — Я не собираюсь выходить, — я опускаю руку и поворачиваюсь. — Мне так не показалось. Отойдите оттуда, — Николай Петрович не шевелится, только в серых глазах настороженное ожидание, словно он готов схватить меня и отшвырнуть прочь при малейшей попытке неподчинения. Глухой удар сотрясает дверь. Я вздрагиваю и чувствую, как из глубины сознания в дополнение к усталости и уже имеющейся злости поднимается волна ярости. Желание распахнуть дверь и набить морду той дряни, что ждет снаружи становится нестерпимым. Вместо этого я со всего маха, — так, что по всей квартире звенят стекла, — захлопываю внутреннюю дверь и дважды поворачиваю ключ, выдираю его из замка и снова поворачиваюсь к стоящему мужчине. То, что бесится сейчас на лестнице, способно играть на любых эмоциях, и об этом необходимо помнить. Я делаю шаг вперед. Николай Петрович наконец отлипает от стены и протягивает мне руку, помогая перебраться через расставленные ведра с водой. — Спасибо. Вам не стоило так беспокоиться. Я не сошла с ума. — Нет, не сошли, — серые глаза смотрят цепко и внимательно. — Но вы начали терять терпение и, кажется, надежду. — Нет, пока еще нет, — я прикусываю губу. — Просто слишком сильно изменился мой мир. Все слишком неправильно. Николай Петрович кивает. Он тоже чувствует эту неправильность, этот изменившийся, сошедший с ума мир. Мир должен быть нормальным. А в нормальном мире люди не должны прятаться по квартирам и ждать помощи, не надеясь ее дождаться, в нем не должно водиться всякой неведомой херни, которая ждет за дверью и смачно облизывается в предвкушении, в нем не должно быть мертвых городов. Нормальный мир не должен быть похож на один из криппи-рассказов, коими полон интернет. Ужастики созданы воображением одних людей, чтобы щекотать нервы других, они не должны становиться реальностью. — Мы в безопасности только до тех пор, пока вы считаете это место своим домом, — напоминает он. Я горько усмехаюсь. Напоминание очень своевременно, потому что чем дальше, чем сложнее мне воспринимать свою квартиру именно своей. А если это чувство окончательно уйдет, то… Я бросаю взгляд на дверь. — Николай Петрович, я хочу попросить, — он терпеливо ждет, а я медлю. О таком нелегко просить. — Если вдруг, что… — я киваю на дверь. — Оставьте последний патрон для себя. А мне… Там на кухне есть достаточно острые ножи. Или, думаю, вы знаете как быстро и безболезненно сломать человеку шею. Несколько секунд Николай Петрович молчит, осмысливая сказанное, а потом до него доходит. Серые глаза леденеют от бешенства. Представляю, что мне сейчас ответят. Не угадала. Меня прикладывает спиной об стену так, что темнеет в глазах. — Что еще удумали?! Я не пытаюсь освободиться или хотя бы ослабить хватку на плечах. — Ничего. Просто этой твари лучше живым не попадаться. Серый лед тает. — Мы выберемся, девочка. Слышишь, мы выберемся. Уверенности в его голосе может хватить на сотню человек, но мне ее мало. Меня отпускают и уже намного более осторожно обнимают, заставляя опустить голову на обтянутое шерстяным свитером плечо. Я это позволяю. Сейчас это объятие нужно не только мне. Интересно, ждет ли его кто-нибудь там, за границами города? Есть ли там еще кто-то, кроме тварей? Последнее сообщение было вчера утром, хотя связь все еще работает. Тихое покашливание заставляет нас отодвинуться друг от друга. В дверях стоит Василий, а из-за его спины испуганным мышонком выглядывает Настя. — Было немного громко, — спокойно говорит Василий. — Прошу прощения, сдали нервы, — отвечает Николай Петрович. Василий кивает, не уточняя у кого. По-хорошему, у обоих. Я заставляю себя встряхнуться. — Пойду, приготовлю что-нибудь поесть. — Хорошая идея, — одобряет Николай Петрович и тут же предлагает, — помочь? — Лучше я, — Настя все тем же мышонком выскальзывает из-за спины Василия, шмыгает мимо Николая Петровича и скрывается в кухне. Так. Что еще случилось, пока я воевала с дверью и с собой? Николай Петрович тоже в недоумении. Мы переглядываемся, и я иду следом за Настей. Девушка выкладывает в раковину картошку из мешка, старательно не поворачиваясь лицом к окну. Да, труп посреди дорожки — зрелище неприятное, хотя с ее места он не виден. Я достаю мясо, доску и нож. Продукты — больной вопрос, но экономить не имеет смысла — либо нас вытащат в ближайшее время, либо все же придется выйти за дверь. Готовим мы молча. Только засунув мясо с картошкой в духовку, я спрашиваю: — Что случилось? Настя молчит и отводит глаза. А я достаю сигареты и предлагаю ей. — Мне еще нет восемнадцати, — говорит девушка, слабо улыбнувшись. — Ну я же не купить их предлагаю, — попытка в юмор получается так себе, но нам обеим этого хватает, чтобы рассмеяться. Настя прикуривает неумело и так же неумело затягивается. В памяти всплывает, как я отмывала ее лицо от крови и снимала с нее окровавленную одежду. — Так что случилось, Настя? Она вздрагивает. Неужели думала, что я не вернусь к вопросу? Так у нас сейчас ситуация не та, чтобы замалчивать проблемы. Быстрее разберемся — дольше проживем. Настя затягивается еще раз и все же отвечает: — Сергей. Мне не нравится, как он на меня смотрит. Я вздыхаю и выпускаю дым через ноздри. — Ты — как дракон, — невольно улыбается Настя, а я вспоминаю, как меня этому учил этому фокусу Леонид Михайлович на корпоративе. Две тысячи девятый год. Или две тысячи десятый? Нет, все-таки девятый. Шеф тогда еще очень удивился, что я курю. — Если Сергей попробует сказать или сделать что-то кроме взглядов, сразу говори мне, а еще лучше Николаю Петровичу или Василию. И пепел стряхивать не забывай, — я протягиваю ей пепельницу. Настя ойкает, а столбик пепла чудом не падает на пол. Мы все сейчас ходим в уличной обуви, но это не повод дополнительно мусорить. А Сергей — это проблема. И я не хочу думать до каких размеров она может вырасти. Все мы сейчас испытываем страх, но страх таких людей как Сергей может принимать совершенно чудовищные формы, а отсутствие надежды на спасение легко станет оправданием для вседозволенности. Придется принять меры. — Я его боюсь, — говорит Настя. — Сергея? — Василия. — Почему? — я действительно удивлена. — Он страшный и вообще уголовник, — Настя неопределенно подергивает плечами. Я усмехаюсь. Ну да, Василий — живая иллюстрация теории Ломброзо. Все, что о человеке можно подумать плохого, глядя на него обычно думают. Но правды из этого всего не так уж много. — Оставь, он тебя не тронет. Такие как Василий с детьми не воюют и в постель не тянут. Не по понятиям. А ты для него именно что ребенок. — Откуда ты знаешь? — Интересовалась в свое время. Да и препод в институте рассказывал. У нас на одном курсе бывший прокурор преподавал. А ты у Николая Петровича, если хочешь, поинтересуйся, он тоже эту среду вроде неплохо знает. Хотя в этом я не уверена. Я ведь так и не спросила его о роде занятий. Навыки и умения действовать в экстренных ситуация говорят о много, но тоже предполагают варианты. — И все равно он страшный, — упрямо говорит Настя. Я качаю головой. — Не надо, Настя, он к тебе не полезет. Василий — умный мужик, изрядно битый жизнью. Цену взаимопомощи в критических ситуациях и шансы на выживание в одиночку он тоже знает, и умеет себя сдерживать, поэтому на конфликт не пойдет. — А Сергей? — Настя аккуратно тушит сигарету в пепельнице. — А Сергей… — я делаю паузу, еще раз затягиваясь. — Менеджер среднего звена, не способный подняться выше, ничего из себя на самом деле не представляет, но искренне считает, что мир ему должен. Слишком зашкаливающее ЧСВ, слишком мало мозгов и тормозов. Инфантилен. И шовинист. Женщин ни во что не ставит, хотя тщательно это скрывает. Отношения поддерживать не умеет, но винит в этом всегда других. Такие слишком легко переходят грань. Раньше его бы сдерживал закон и страх перед ним. Сейчас только страх перед силой Николая Петровича и Василия. Он прекрасно понимает, что они его просто выкинут в окно, если он борзеть начнет. Я тоже не постесняюсь и руки при себе держать не буду, если он полезет. А вот ты в его понимание слаба и уязвима, в общем законная добыча «сильного самца», а заартачишься, так можно и пригрозить. Потому и говорю, чуть что — сразу звать на помощь. И так, чтобы в соседнем районе слышно было. Даже если тебе показалось, — я тоже тушу сигарету, вытряхиваю пепельницу в полиэтиленовый пакет, завязываю его, выкидываю в ведро и убираю сигареты в карман. Идти к остальным не хочется ни мне, ни Насте, поэтому она вызывается присмотреть за мясом и устраивается у плиты с книгой, а я насыпаю корма Фазме и иду к компьютеру, чтобы немного поработать. Алгоритм выстраивается медленно и неохотно, мне тупо не хватает информации, чтобы заполнить пробелы и окончательно увязать все в схему. В конце концов я сохраняю несколько самых перспективных вариантов и снова иду на кухню, где Настя как раз вытаскивает результат нашей совместной деятельности. Пришедшие на запах Андрей и Аслан помогают нам разложить еду по тарелкам и отнести все в дальнюю комнату, ставшую для нас своего рода гостиной. Едим мы молча. Говорить никому не хочется. Потом Василий вместе с недовольным Сергеем уходят мыть посуду и заваривать чай. После мы все снова собираемся вместе. Вероника Андреевна усаживается в кресло, Настя устраивается рядом с ней на большой подушке. Николай Петрович занимает второе кресло. Аслан и Андрей оккупировали диван, предоставив Сергею и Василию выбирать между стульями и кроватью. Я же беру подушку устраиваюсь на высоком порожке между комнатой и лоджией, прислонившись спиной к простенку. Фазма вытягивается рядом, пристроив голову на моем бедре. — Застудите что-нибудь, — ворчит Николай Петрович, но я только качаю головой. Стеклил и теплоизолировал лоджию мой дед. Оттуда не дует до сих пор. Когда-то, когда еще была жива бабушка, я часто сидела тут или около ее кресла, как сейчас Настя, и слушала рассказы или постигала премудрости вязания крючком. Говорить по-прежнему никому не хочется, и мы неспешно пьем чай и старательно пытаемся, кто читать, кто разгадывать кроссворд. Вероника Андреевна вяжет, но по моим наблюдениям слишком часто сбивается с рисунка и теряет петли. Сама же я бездумно перебираю белый кошачий мех и листаю сайт Фонда SCP. То еще чтиво для данной ситуации, но меня это успокаивает. Впрочем меня успокаивает и «Город грехов». Связь все еще есть, и сеть все еще доступна, но пуста. За последние сутки ни одного сообщения в известных мне соцсетях и ни какой активности на сайтах. Но сеть все еще доступна… Я на ощупь нахожу на подоконнике пепельницу и снова достаю сигареты. — Поделишься? — просит, подняв взгляд от книги, Андрей. Я перебрасываю ему пачку и зажигалку. Он тоже закуривает, возвращает мне сигареты и спрашивает. — Что читаешь? — Фонд SCP*, — отвечаю я, с интересном наблюдая за реакцией. Все же этот интернет-проект не особо известен. Андрей давится дымом очередной затяжки, а глаза Насти становятся размером с блюдце. — Ну ты даешь! У тебя филиал Фонда за дверь, между прочим! Тебе этого мало?! — Не филиал, а объект класса Кетер**. Который, к тому же, не поставлен на содержание. Вот я и ищу способ. — Апполион***, — поправляет меня Андрей. — Событие класса EK****, — улыбаюсь я. Андрей фыркает. — Разъяснение для непосвященных? — отвлекается от книги Николай Петрович. Вместо ответа я вывожу на планшет страницу Фонда в Википедии и файл Скульптуры — самого известного объекта Фонда — и протягиваю ему. Николай Петрович внимательно читает статью и файл, наугад открывает еще несколько, потом передает планшет заинтересовавшемуся Василию. — Ну и нервы у вас, девушка, — говорит он. — Да ладно, — смеюсь я, — это же всего лишь интернет-проект. Оно ненастоящее. — Уверена? — ехидно интересуется Андрей. Ответить я не успеваю, потому что мой телефон начинает вибрировать и мурлыкать, сигнализируя о полученной смске. Я достаю его из кармана и читаю вслух сообщение со знакомо-незнакомого номера. — «Посмотри на небо. Ангелы летят.» — Что за бред…? — начинает Сергей, но я, подняв руку, останавливаю его. — Слышите? Тяжелый низкий гул разрывает мертвую тишину города. — Ангелы летят! Я вскакиваю на ноги, заставив Фазму испуганно отскочить, и вылетаю на лоджию. Защелка на ставнях высоко. Да еще и мешает стол, на который мама обычно ставит рассаду. Мне не хватает роста, чтобы открыть окно. Но из-за плеча уже тянется рука Николая Петровича. Окно распахивается с тихим дребезжанием. Гул становится все отчетливей, и наконец мы видим, как из-за домов появляется пузатый и на первый взгляд неуклюжий самолет. — Действительно ангел, — улыбается Николай Петрович. — Это АЛ-117. Эвакуационный борт. Вертикальные взлет и посадка. Способен зависать в воздухе. В обиходе — «Ангел». Нужно как-то дать им знать, где мы. Найдите что-нибудь яркое. Андрей молча сдергивает красно-синее покрывало с дивана и протягивает мне, а я вешаю яркую ткань на подоконник. Похожий на упитанного шмеля самолет прекращает кружить и зависает рядом с домом. Из его распахнувшегося люка начинает спускаться трос с каким-то грузом и останавливается на против окна. Рукой не дотянуться, но крючок для штор прекрасно решает проблему. Грузом оказывается переплетение ремней. Кажется, нам предстоит тот еще аттракцион по подъему. Но это понятно — на крышу и во двор не сесть, да и сами мы из квартиры выйти не можем. — Андрей, ты первый, — командует Николай Петрович. — Потом Вероника Андреевна, потом Настя… — Какого хрена они первые? — возмущается Сергей. — Потому что мы не знаем, сколько людей у них на борту, а Андрей — сильный парень и может помочь поднять на борт остальных. А Вероника Андреевна, Настя и Мира — женщины. А Вероника Андреевна еще и в почтенном возрасте. — Это не делает их особенными. У нас равноправие. А старики вообще свое отжили, — фыркает Сергей. И после его слов у меня в груди лопается какая-то натянутая струна и становится очень легко и спокойно, и мир затапливает белым. Кажется, всего на миг, но когда белый цвет схлынывает, оказывается, что Сергей лежит на полу, потирая челюсть и испуганно глядя на меня. А меня саму, крепко прижимая, держит нельсоном Николай Петрович. Кисть правой руки колет, будто я ее отлежала. Я мягко хлопаю по держащей меня руке. — Можете отпустить, Николай Петрович. — Успокоилась? — Да. Николай Петрович ослабляет захват, но не отпускает меня. Сергей поднимается на ноги, не спуская с меня глаз. — Ты психованная! — Да, — я улыбаюсь, краем глаза видя, как Настя испуганно прячется за спину Андрея. — А ты мразь и истерик, которого я при следующем взбрыке выкину в окно. Или на лестницу. Выбирай. Сергей сутулится и опускает взгляд, признавая поражение. Я киваю. Андрей и Василий медленно выдыхают. Аслан разжимает стиснутые кулаки. — Андрей, надевай сбрую и вперед, — велит Николай Петрович. — А ты, Сергей, пойдешь предпоследним, передо мной. И в этот момент из коридора раздается грохот, будто дверь слетела с петель, вырванная чудовищной силой. Мы все вздрагиваем. Я стряхиваю держащие меня руки и поворачиваюсь к Николаю Петровичу. — Я разберусь. И, кажется, последней иду я. — Мира… — Это все еще мой дом, Николай Петрович, — мне по-прежнему легко и спокойно. Сергей шарахается, когда я прохожу мимо, но я не обращаю внимания. Входная дверь предсказуемо выломана. А за ней, не переступая, впрочем, порога, стоит… — Здравствуй, родная. Я останавливаюсь в дверях комнаты и внимательно изучаю лицо существа, похожего на моего отца. Надо признать очень похожего. Практически идеальная копия. — Знаешь, никогда не могла понять, почему в фильмах персонажи так быстро теряют мозги и осторожность, видя своих родных там, где их заведомо быть не может. — Теперь поняла? — улыбается тварь. — Нет, — я подхожу ближе и со всей силы пинаю одно из ведер. Брызги летят на тварь и она с шипением отскакивает. Там, где на ее кожу попала вода, она отслаивается лохмотьями. Я усмехаюсь и разливаю остальные ведра, а потом иду в ванную. Присоединить старый шланг к крану, выкинуть его свободный конец в коридор и открыть вентиль на полную — минутное дело. Порог тварь рано или поздно переступит, но пусть попробует пройти по чистой текущей воде. На очереди компьютер. Сгрузить данные на файлообменник, пересохранить их на флешку и внешник, выключить компьютер, открутить винчестер. Откручивать горячий жесткий диск — так себе идея, поэтому приходится подождать. А пока проверяю уже собранную сумку с документами и кое-какими вещами и достаю переноску Фазмы. В конце концов винчестер отправляется в сумку к документам. Флешку я сую в карман джинсов, а внешник нужно отдать Николаю Петровичу. На всякий случай. Что-нибудь да уцелеет. — Мира! — раздается голос Николая Петровича. — Иду, — откликаюсь я и подхватываю сумку и переноску. Тварь за порогом все еще скалится облезлым лицом, но войти не смеет — в коридоре уже отменный потоп. Вода даже попала в комнату и промочила ковер. В любое другое время это была бы катастрофа, сейчас же я удовлетворенно улыбаюсь. В дальней комнате Сергей как раз надевает сбрую. Быстро они. Я ставлю сумку и переноску на диван и зову Фазму. Кошка, до этого замершая на пороге и вся подобравшаяся для атаки, немедленно забирается в переноску. Умная девочка. Я застегиваю переноску и, надевая перчатки, смотрю как Сергей неловко забирается на подоконник и, немного помявшись, шагает в пустоту. Он все-таки вскрикивает, и я не могу его винить — под ним четырехэтажная пропасть. Через несколько минут сверху снова спускаются уже пустые ремни. Николай Петрович подтягивает их и кивает мне. — Надевай. — Николай Петрович… — Не спорь, девочка. Ты же воду открыла, так что несколько минут у меня в любом случае будет. Мне хватит. Я закусываю губу, но подчиняюсь. Ремни перекручиваются и не ложатся, и почему-то ноет и побаливает правая рука. Но в конце концов все застегивается как надо. Пока я надеваю сбрую Николай Петрович выносит на балкон сумку и переноску. Потом он проверяет на мне все застежки, помогает забраться на стол и передает сумку. Я бы предпочла взять переноску, но он качает головой. — Сумка легче. Фазму возьму я. Честно. Я киваю, подхватываю сумку и становлюсь на подоконник. Я старательно не смотрю вниз. Вверх я впрочем тоже не смотрю. Я просто стискиваю зубы и, не давая себе задуматься, делаю шаг. Это страшно. До истерики, до потери рассудка страшно, но я все-таки делаю шаг. Пустота под ногами заставляет горло сжаться, а сердце замереть. Приходит запоздалая паническая мысль «А вдруг ремни и трос не выдержат?!» Но в следующий миг меня уже тянет наверх. От меня до самолета — пять этажей, но они мелькают как-то очень быстро. В одном из окон мне чудится черная фигура. И подъем становится зеркальным отражением давнего детского кошмара. В том кошмаре я бесконечно падаю мимо одного и того же окна, в котором застыл недвижно и равнодушно бледный человек в черном. Я дергаюсь в панике и чуть не выпускаю из рук сумку. Но окно с темной фигурой проскальзывает мимо, а в следующий момент меня уже затаскивают в самолет несколько пар рук. Я не успеваю сориентироваться, но спасателей это, кажется, не волнует, у меня забирают сумку, снимают страховочную сбрую, толкают на скамью и пристегивают ремнем безопасности. Надевают наушники, отрезая тем самым шум винтов. Передо мной возникает молодое лицо под каской, а под нос суют резко пахнущий комок ваты. — Дыши. Я послушно делаю несколько вздохов. Острый резкий запах прочищает голову. Паника отступает, и я нахожу в себе силы улыбнуться парню. Тот кивает и отодвигается, давая мне оглядеться. С другой скамьи мне кивает Василий. Рядом с ним Аслан что-то успокаивающе говорит Веронике Андреевне. Бледная Настя вцепилась в рукав Андрея, а такой же бледный Сергей зло смотрит из-за его плеча. На скуле у него расцветает отменный синяк. У лебедки два парня в форме напряженно смотрят вниз. Один из них держит руку на пульте. Еще двое замерли рядом на случай, если понадобится помощь. Несколько минут спустя над краем борта появляется голова Николая Петровича. Его, так же как и меня несколько минут назад, втаскивают в самолет. В руке у мужчины переноска с Фазмой, которую он ставит на пол и подталкивает ко мне. Страховочные ремни Николай Петрович снимает сам, окидывает оценивающим взглядом нашу компанию и что-то говорит одному из спасателей, перекрикивая шум двигателей. Тот кивает и убирает лебедку. Тяжелая дверь самолета закрывается. Я облегченно вздыхаю. Девятиэтажная пропасть в непосредственной близости меня нервировала. Николай Петрович забирает протянутые ему наушники и садится рядом со мной. Мы обмениваемся усталыми улыбками. Спасатели тоже рассаживаются по местам. Самолет начинает разворачиваться, а я случайно бросаю взгляд в иллюминатор и застываю. Потому что длинное девятиэтажное здание, еще совсем недавно бывшее моим домом, начинает оседать и рушиться. Вырвавшиеся из земли гигантские прозрачные щупальца оплетают его и сминают, как мы сминаем стаканчики из-под кофе. Тварь, что обитает теперь под городом в ярости и не стесняется это показывать. Николай Петрович, почувствовав мой ступор, тоже бросает взгляд вниз и разворачивает лицом меня к салону, закрывая мне обзор своим плечом. А потом самолет набирает высоту и то, что творится на земле, уже не видно. В наушниках что-то шуршит и щелкает, а потом раздается веселый голос. — Всем добро пожаловать на борт. С вами капитан Алексей Гранин. Наш полет будет проходить на высоте восемь тысяч метров и займет около трех часов. Так что устраивайтесь поудобней и наслаждайтесь. Скоро будем дома. Я невольно улыбаюсь этому полушуточному объявлению. У моих ног требовательно мяукает молчавшая до этого Фазма. Сидящий напротив меня парень с нашивками медицинской службы на форме улыбается. — Выпустите ее, — предлагает он. Я послушно наклоняюсь и пытаюсь расстегнуть молнию, но пальцы правой руки почему-то не слушаются. В результате переноску расстегивает Николай Петрович, пока я с недоумением разглядываю врезающуюся плоть кожу обычно чуть свободной перчатки. — Давайте, посмотрю, — парень-медик аккуратно берет мою ладонь в свои руки и пытается снять перчатку. От этого движения руку прошивает боль, а я немедленно проваливаюсь в черноту. Очухиваюсь все от того же резкого запах. — Перелом, — констатирует медик, упаковывая мою конечность в бинт и бондаж. — До базы так, а там сделаем снимок и наложим нормальный гипс. И вот, обезболивающее. С этими словами он протягивает мне пару таблеток и бутылку воды. Я благодарно киваю и устало откидываюсь на спинку скамьи. Николай Петрович обнимает меня за плечи, привлекая к себе, и говорит в самое ухо отодвинув наушник. — Напомните научить вас давать людям в челюсть без радикальных последствий для собственного организма. Я усмехаюсь и закрываю глаза. На колени мне забирается Фазма и я запускаю пальцы здоровой руки в длинный плотный мех кошки. Я так и сижу всю дорогу, привалившись к плечу Николая Петровича и закрыв глаза. Я очень устала за последние дни и сейчас эта усталость дает о себе знать. Полет заканчивается как-то очень быстро. Кажется, только что оставили за спиной мертвый Питер, а уже садимся. Самолет мягко касается колесами полосы, сбавляет скорость и несколько минут рулит, прежде чем окончательно остановиться. Спасатели открывают дверь и выкидывают низенький трап. У меня немного подрагивают колени, когда я спускаюсь по нему. За бортом в паре десятков метров одноэтажное здание из стекла и бетона, за ним еще несколько, а с другой стороны огромное поле, где стоят такие же «Ангелы», как тот, что привез нас, и другие самолеты самых разнообразных моделей. От здания к нам уже спешат люди. Как-то разом вокруг становится слишком много шума и новых лиц. Нас оперативно влекут к зданию. Я только и успевают поблагодарить спасателей, а Вероника Андреевна обнимает их всех по очереди. Ребята явно смущаются, но довольны. Стоит подойти к стеклянным дверям, как накатывается паника. Мысль о том, что нужно будет снова оказаться в замкнутом пространстве, невыносима. Я судорожно вздыхаю, сбиваюсь с шага и крепче прижимаю к себе Фазму, которая напрочь отказалась лезть обратно в переноску. Кошка недовольно мяукает, а обернувшийся на звук Николай Петрович окидывает меня взглядом и что-то говорит старшему из встречающих. Тот находит взглядом меня, кивает и уводит всех остальных внутрь здания. У дверей остаемся только мы с Николаем Петровичем. Я вымученно улыбаюсь. Он правильно понял причину моего замешательства. — Спасибо. Я сейчас соберусь и приду в себя. Пару минут. — Столько, сколько нужно, — отвечает Николай Петрович и добавляет как тот парень-спасатель, — дыши. И я послушно вдыхаю холодный мартовский воздух и оглядываюсь по сторонам, рассматривая ряды самолетов, приземистые здания, огромное высокое небо над головой и уже коснувшееся горизонта солнце. Спасатели убирают трап и захлопывают дверь. Самолет снова заводит двигатели, неспешно разворачивается и, жужжа словно огромный деловой шмель, уползает прочь. Фазма укладывает голову мне на плечо. Николай Петрович достает из кармана сигареты и предлагает мне. Я отказываюсь. Почему-то курить абсолютно не хочется. Постепенно паника отступает. Я жду когда Николай Петрович докурит и киваю ему. — Можно идти. — Уверена? Можем еще постоять. — Уверена. Он поднимает сумку, — переноску Фазмы забрал Андрей, — и мы входим в стеклянные двери. Большой длинный холл здания разбит на несколько частей стеклянными же перегородками, за которыми виднеется серая стена с нескольким дверями, и он практически пуст. Только за второй стеклянной перегородкой стоит парень лет двадцати — в мягком, но неярком свете холла точнее не разглядеть — в вылинявших джинсах и серой футболке и в упор смотрит на нас. При виде него Николай Петрович спотыкается, роняет сумку и, бросив мне «Я сейчас!», быстрым шагом идет к парню. Двери в перегородке автоматические и это хорошо, не будь это так, Николай Петрович прошел бы их, не открывая, и даже не заметил. Он останавливается перед парнем и несколько бесконечно долгих минут они смотрят друг на друга. А потом парень подается вперед и как-то судорожно обнимает Николая Петровича, утыкаясь ему в плечо. А тот обнимает его в ответ и зарывается лицом во взлохмаченные волосы. Все-таки его ждали. Я отворачиваюсь. Это слишком личное. Я не знаю, сколько стою так, разглядывая бетонное поле за стеклом. Следовало бы уйти, но я не знаю куда, да и сумку оставлять не хочется. А моя здоровая рука занята Фазмой. — Помочь, красавица? — раздается голос прямо над ухом. Я вздрагиваю и поворачиваюсь. Фазма раздраженно мяукает и запускает когти мне в плечо. У мужчины, так незаметно подошедшего ко мне, широкое красивое лицо, слегка курносый нос, болотно-зеленые внимательные глаза с задорными золотыми искрами, черные с едва заметной сединой слегка вьющиеся волосы и белозубая шалая улыбка. Одет он в форменный черный свитер, тактические штаны и берцы. Рукава закатаны до локтя. От него веет силой, властностью и некоторой опасностью. Первое мое желание при взгляде на него — отодвинуться подальше, желательно за чью-нибудь спину. Этот порыв вызывает злость на саму себя. Я совсем расклеилась. Так не годится. — Да, спасибо, а то у меня сейчас конечностей недобор, — я киваю на бондаж и заставляю себя тоже улыбнуться. — Вижу, — улыбка незнакомца становится шире, — и кошку давай. Красивая она у тебя. Он тянет руку к Фазме, но едва успевает отдернуть от удара когтей. — И суровая. — Она чужих не любит, — говорит подошедший Николай Петрович. — Здравствуй, Валера. Он протягивает руку. Вторая лежит на плече парня, подошедшего вместе с ним. — С возвращением, Коля, — зеленоглазый крепко ее пожимает. — А мы уже думали, что потеряли тебя. А я смотрю на парня и понимаю, что ошиблась. Он на самом деле мой ровесник, плюс-минус пара лет, просто невысокий и худощавый, с тонкими резковатыми чертами лица, бледный от усталости, да еще и встрепанный, будто вообще не причесывался никогда. И одет по-молодежному. потому издали и показался моложе. Парень улыбается мне и тоже протягивает ладонь. Сперва правую, но быстро исправляется на левую. — Евгений. Это я с тобой переписывался. Я пересаживаю Фазму на плечо и пожимаю его руку. — И прислал к нам ангелов. Парень смеется. — Нет, ангелов к вам прислала Валерий Андреевич, — он кивает на зеленоглазого, — а я только рассказал им куда лететь. Он внезапно становится серьезным. — Я нашел твоих. С ними все в порядке. До Мурманска волна не дошла. Становится трудно дышать, в глазах появляется резь, а в носу начинает свербить. Я запрокидываю голову к потолку и крепко зажмуриваюсь, но предательская влага все равно собирается в уголках глаз и стекает по щекам. Мне требуется несколько долгих минут, тревожное мяуканье Фазмы и ее острые когти вцепившиеся в плечо, чтобы разум, избавившийся от безумной тревоги за родителей, которую я тоже старательно забивала в самый дальний угол, не выразил свою радость истерикой. Мужчины вокруг меня терпеливо молчат. В конце концов я смаргиваю слезы и вытираю их остатки со щек. — Спасибо, — мне снова приходится прикладывать усилия, чтобы улыбнуться, — можно с ними связаться? — Можно, — отвечает вместо Евгения Валерий Андреевич. — Сейчас по дороге в медпункт в узел связи и заглянем. — До, а не после? — спрашивает Николай Петрович. в его словах и интонации мне чудиться какой-то подтекст, но может это просто усталый мозг уже видит то, чего нет. — До, — подтверждает Валерий Андреевич. — Борис вас может и до утра оставить, а девушке так спокойней будет. Я благодарно киваю ему, а потом вспоминаю об одной вещи. — Минуту. Я опускаюсь на колено. — Ай! Фазма! — кошка в попытке сохранить равновесие снова от души меня закогтила. Николай Петрович, сжалившись, снимает ее с моей спины. — Почему Фазма? — спрашивает Евгений, поглаживая пушистое чудовище между ушами. Что показательно, его Фазма ударить лапой не пытается. — Белая, с характером и бесстрашная, — отвечаю я, воюя с молнией сумки. — И большая. — Это сейчас она большая. А когда я ее нашла, то была с ладонь, но собак гоняла только так. Вот, держи, — я сую ему жесткий диск, вытащенный из сумки, — здесь все мои наработки. Я уверена, что алгоритм выстроить можно. Это полноценное вторжение, но с жесткой почти не поддающейся изменению схемой. Поймем ее — поймем, как остановить этот кошмар. — Жесткая схема не рациональна, — прищуривается Николай Петрович. — Для нас. Думаю, что определенная вариативность есть, но очень ограниченная. То, что происходит, хаосом только выглядит. Пока алгоритм не полный. У меня не хватало данных. Да и компьютер у меня был слабоват. — Я соберу тебе систему, — обещает Евгений, забирая диск, — и… — Стоп, — прерывает его Валерий Андреевич. — Все системы, анализ, алгоритмы, схемы — завтра. Сегодня пункт связи, медчасть, столовая и койки. Никакой работы, пока не побываете у врачей, не поедите нормально и не выспитесь. Последние два пункта тебя, Косарев, тоже касаются. Ты уже третьи сутки на энергетиках. — Слушаюсь, мой генерал, — бодро отзывается Евгений и виновато косится на Николая Петровича. Тот хмурится, но молчит. А я запоздало соображаю, что так и не спросила у Николая Петровича, кто он такой, а сейчас этот вопрос становится еще интересней, потому что человек, которого он легко и просто называл только по имени, опустив все звания и должности, похоже, генерал и командир этой базы, а то и всех военных сил региона. А в купе с его навыками и выучкой… Впрочем, не то, чтобы это имело какое-то особое значение для меня. Для меня он навсегда останется тем, кто спас мне жизнь и был со мной рядом в самые тяжелые часы моей жизни. Валерий Андреевич поднимает сумку и кивает на двери. — Идемте. Прежде чем последовать за ним, я на секунду оглядываюсь на заходящее солнце. — А знаете, сегодня весеннее равноденствие, — говорит Евгений. Он тоже оглянулся на солнце. — День и ночь сравнялись. — Завтра свет начнет побеждать тьму, — говорит Валерий Андреевич. — Когда-то была лишь тьма, — отвечаю я, — свет уже побеждает.***** — Ты права, девочка, — соглашается Николай Петрович, — свет всегда побеждает. Завтра мы вколотим это в их глотки. Никому из нас не нужно уточнять в чьи именно, поэтому я просто киваю. — Завтра. — Завтра, — эхом отзывается Евгений. — Завтра, — подтверждает Валерий Андреевич. Завтра. А сегодня надо просто отдохнуть и собраться с силами. Я иду в глубь здания рядом с тремя людьми, уже ставшими мне товарищами и соратниками, и больше не оглядываюсь.