И выключился свет

Еле-еле застегнув серёжку дрожащими вспотевшими пальцами, Чан опускает руки и снова всматривается в своё отражение. Поправляет уже сто раз поправленную и перезаправленную майку, заново меняет кольца, поправляет цепь на джинсах, на шее, пытается куда-то пристроить выбившуюся из укладки прядь волос. Пытается хоть чем-то заняться, чтобы пальцы дрожали как можно меньше. Но это не помогает, пока все его мысли забиты одним и тем же. Одним человеком. Одним парнем. Одним Феликсом. Чан упустил момент, когда успел в него влюбиться. Он просто помнит, когда осознал это как никогда ясно. На их любимом пляже Сиднея, когда после долгой работы их отпустили в недолгий отпуск, и они оба недолго думая полетели домой. В ту ночь они гуляли у воды и делились историями своих жизней до их знакомства. Чан смотрел, как ветер трепал осветлённые волосы Феликса, обдувая его лицо, пока он увлечённо рассказывал о том, как сбегал от физрука через забор. Чан смеялся и искренне улыбался, слушая его голос и рассекая ступнями мелкие волны у берега. И луна тогда была полной и яркой, отражалась в воде и глазах Феликса. Тогда Чан понял, что назад пути у него нет. И он не хотел его искать. С одной стороны, Чан понимает, что бояться тут нечего. Феликс всегда будет рядом. Чан хорошо его знает. Феликс не из тех людей, которые уходят. Но с другой стороны, навязчивые мысли так и проедают мозг, проецируя на подкорке словно момент какого-то страшного фильма, где Феликс, глядя абсолютно безразлично, спокойно говорит своим чудесным глубоким голосом: — "А я тебя нет". Чана передёргивает. Кончики пальцев похолодели, пока он представлял себе это всё. Сглотнув, смотрит на своё жалкое испуганное отражение в последний раз, и выходит из квартиры. Сегодня он скажет ему. Сегодня он признается. Феликс встречает Чана на пороге ярко улыбаясь, так, как только он может. Тепло обнимает, заключая в кольцо рук за спиной и укладывая подбородок на его плечо. Как только он обнимает. Чан чувствует, что сердце начинает биться чаще. Все уже собрались. Почти все. Остались только Сынмин с Чонином. Минхо и Джисон выбирают какую музыку включить, но пока что они не смогли сойтись на едином решении, поэтому дом уже как десять минут наполнен то и дело быстро сменяющимися песнями. Чанбин что-то орудует в баре. Хёнджин и Феликс что-то готовят, живо обсуждая, какие ещё специи можно добавить. Чан смотрит на этих парней и просто... рад, что они есть. Рад, что они есть все вместе. И видя их прямо перед собой, Чан становится немного увереннее, начиная верить в то, что его признание не испортит эти драгоценные отношения в их компании. Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает через нос, заставляя себя не думать обо всём этом пока не придёт нужное время. Ещё несколько часов. И он выпустит это. Его мысли прерывает звонок в дверь, и Ликс с громким "О!" бежит открывать. Пришли Сынмин и Чонин, и как только первый появляется в дверях, Феликс накидывается на него с объятиями. Тот подхватывает его худенькое тело, обвивая руками. Чан чувствует знакомый укол в груди, глядя на это, но вынуждает себя не быть ревнивым засранцем, потому что у них у всех такие тёплые отношения и вместо Сынмина может быть кто угодно из ребят, потому что Феликс всегда был таким тактильным, потому что сегодня особенный день, так почему бы и не пообниматься? — Ты долго! — наигранно грустно говорит Феликс, оторвавшись от плеча Сынмина и глядя тому в лицо. Но они всё ещё обнимаются. Они слишком близко, и их тела всё так же прижаты друг к другу, пока они говорят. — Прости, в пробку попали, — говорит Сынмин, и Чан замечает, как он водит ладонью по спине Феликса. В груди противно сдавливает, и Чан спешит уйти в гостиную к уже сошедшимся на компромиссе Джисону и Минхо. На кухню к Хёнджину и Чанбину. Куда угодно, чтобы не видеть, как они флиртуют. Как с ним флиртуют. Вообще, это не было новостью. Для них, в принципе, нормально было заигрывать друг с другом, подкатывать, назвать "детками" и тому подобное. Но почему-то все эти действия в адрес Феликса вызывали в Чане необузданную ревность. И как взрослый умный человек Чан всегда сдерживал себя, потому что для них в этом нет ничего такого. Но в глубине души этот огонёк ревности продолжал гореть, мерзким голосом шепча, что в этих заигрываниях что-то по-другому. Чан уверял себя, что это просто его собственное видение ситуации, а не сама ситуация. Весь вечер они были слишком близко. Ближе, чем все остальные. И Чан правда пытался не позволять тупой ревности жрать себя изнутри. Его уверенность в принятом до прихода сюда решении медленно гасла. Но он должен это сделать. Он должен дать Феликсу знать. Надо лишь дождаться удобного момента. — Чан... — тихо говорит у самого уха Хёнджин, пока старший сидит на диване, наблюдая, как остальные играют в Твистер. Он разворачивается, глядя на парня, а тот легонько дёргает головой в сторону. Чан его понял. Встаёт с дивана и уходит, пока другие заняты игрой и тем, как Джисон буквально сел на Чонина, пока тот еле держал ноги в почти идеальном шпагате. На кухне, где их никто не услышит, Хёнджин говорит чуть громче: — Скоро будем торт выносить, поможешь мне, пока они отвлеклись? Чан охотно соглашается. Хёнджин быстро достаёт из холодильника красивый торт, который спрятал там, когда пришёл и запретил Феликсу заглядывать внутрь. Из своей недалеко лежавшей сумки достаёт упаковку свечей, открывает и вынимает одну. — Я подумал, что много лепить не стоит, потому что двадцать две свечи на такой небольшой торт будут смотреться стрёмно. — Да, одна вполне неплохо, — соглашается Чан, кивнув и улыбнувшись Хёнджину. Тот улыбнулся в ответ и принялся метить глазом примерную середину торта, чтобы воткнуть туда свечу. — Как тебе вечеринка? — спрашивает младший, целясь наконечником свечки в гладкую поверхность крема. Чан не сразу осознаёт его вопрос, вслушиваясь в смех громкий Феликса из другой комнаты. — А.. — чертыхается он, когда Хёнджин оборачивается и зовёт его, — да, здорово. Вечеринка классная. Младший как-то недоверчиво хмурится, втыкая свечу и ещё раз осматривая торт в целом виде. — Уверен? — спрашивает он. — Ты весь вечер как-то слишком напряжённый. Чан замирает. Он правда пытался не дать своим чувствам и эмоциям овладеть собой, но, видимо, не справился, раз кто-то всё же заметил его скованность. Хотя Хёнджин всегда был проницательнее остальных. — Всё в порядке, — говорит он, вытирая ладони о джинсы, — просто... последнее время в голове так много всего. — Хочешь поговорить? — Нет, — с ходу, возможно, резко отказывается Чан, и сразу спешит исправиться, чтобы не обидеть своим ответом Хёнджина, — нет, спасибо. Я думаю, сегодня всё разрешится. Младший внимательно смотрит в его лицо, а кажется, будто в душу заглядывает и видит Чана насквозь. Хёнджин заметно выше, но сейчас, под этим взглядом, Чан чувствует себя в разы меньше, чем был обычно рядом с ним. — Если что, — говорит Хёнджин, зажигая свечу, — я всегда рядом. Он игриво двигает бровями и улыбается. И Чан благодарен ему. Он кивает и они медленно выходят из комнаты, и Чан идёт впереди Хёнджина, чтобы выключить в гостиной свет. Кто-то удивлённо, кто-то испуганно охает, когда старший щёлкает кнопкой выключателя. Хёнджин идёт по коридору, начиная напевать праздничную песенку, освещая всё вокруг дрожащим огоньком свечи. Остальные подхватывают и начинают петь вместе, пока Феликс смущённо улыбается, стоя в окружении ребят и улыбаясь ярче этой долбанной свечки, которая вот-вот грозится потухнуть. Чан видит блеск в его глазах, и сердце пропускает удар. Хёнджин подходит к Феликсу и держит перед ним торт. — Короче, Феликс, всего тебе самого наилучшего. Счастья, здоровья, удачи, любви, ну и всего, что там обычно желают на дни рождения, — говорит Хван, чем заставляет всех засмеяться. — А теперь загадывай желание. Феликс сцепляет пальцы в замок и, поднеся его к губам, следит за догорающей свечой из-под ресниц. Закрывает глаза, Чан видит, как он легонько улыбается, и сам не может сдержать улыбки. Младший глубоко вдыхает и, открыв глаза, задувает огонь, снова погружая комнату в темноту. Стоявший ближе всего к стене Чанбин включает свет, и все по очереди говорят Феликсу всякие пожелания, и чем ближе подходит очередь Чана, тем сильнее бьётся его сердце, потеют ладони и холодеют пальцы. В горле возникает этот дурацкий ком, и старший тихонько прокашливается, пытаясь избавиться от него. Сейчас. Сейчас он всё ему скажет. Сейчас. — Ребята, — говорит Феликс, — спасибо вам всем огромное. Он обводит взглядом каждого из них, и Чан замечает, как бегло взгляд младшего обходит его лицо, останавливаясь на другом. — Я всем вам очень благодарен за то, что вы вообще есть у меня, — спокойно и чётко говорит Феликс. Ему всегда было легко выражать свои чувства, в отличие от Чана. — Я всех вас очень люблю, и я ценю нашу дружбу больше всего на свете. Парни шутливо издают звуки умиления, Джисон легонько толкает Ликса в плечо, Минхо издаёт тихий звук рвоты, заставляя Чонина посмеяться над этим. — Но вы все желаете мне любви, и я подумал, что пора сказать. Все замолкают после этих слов, а Чан буквально слышит стуки собственного сердца. Ноги слабеют, пальцы дрожат по-страшному. Феликс смотрит на одного конкретного человека. — Я долго не решался, но сейчас подумал, что момент как никогда подходящий, — младший смущённо прикусывает губу, но не отводит взгляд, смотря прямо в глаза напротив. В груди Чана что-то мерзко клокочет, не предвещая ничего хорошего. Потому что Феликс смотрит не в его глаза. — В общем, я... — Феликс глубоко вдыхает под любопытными взглядами четырнадцати глаз, — Сынмин, я люблю тебя. Чан чувствует, как что-то разбивается, и в груди резко становится нестерпимо больно. Ком, кажется, увеличился раз в десять, полностью перекрывая горло, не позволяя ни сглотнуть, ни вдохнуть, ни слова сказать. Ноги кажутся ватными, и непонятно, как они до сих пор его держат. Сынмин, отойдя от недолгого шока, всё ещё удивлённо улыбается, будто не веря услышанному. Его щёки загораются румянцем. — Я... тебя тоже, — тихо говорит он, и пока все радостно прыгают и поздравляют парней, Чан хочет исчезнуть. Навсегда, чтобы его никто и никогда не нашёл. Феликс всё-таки уйдёт?