Я никогда не был твоим спасителем

      Я никогда не был твоим спасителем. Да и в судьбу никакую я, честно говоря, не верю. В то, что ей руководит какой-то безжалостный и — по глубочайшей иронии — всемогущий Бог. Не важно, так ли это или нет — я определенно никогда не был предначертан для тебя. Твои самые красивые, искренние улыбки были посвящены не мне. И спасать тебя должен был не я.       Когда нам было по шестнадцать, я перерезал веревку, на которой ты пытался повеситься. Смотрел, как ты инстинктивно жадно пытался вдохнуть воздух, как твоё тело — несмотря на очевидное сопротивление — боролось за каждый этот вдох. Тогда ты едва смог пролепетать сквозь кровоточащие зубы:       — Не хочу, чтобы в мои самоубийства влезала какая-нибудь мразь вроде тебя.       Твой голос был все еще хриплым от удуший. Словно гвоздем по стеклу.       — Я не собираюсь объяснять Боссу, что позволил тебе умереть в нашей комнате.       В тот день мы не разговаривали.       А потом были те двое — твои друзья. Этот странно милый парень, который никогда не убивал — Одасаку — и более крупный предатель, чем ты — Анго. На мгновение я действительно поверил, что, может быть, один из них и сможет спасти тебя. Хоть ты и продолжал пытаться убить себя, правда, в глазах по-прежнему не было радости, лишь горькое разочарование в реальности. Я верил, что, быть может, если они и не дадут тебе повода жить, то, по крайней мере, удержат тебя. Возможно, один из них однажды спасет тебя.       Когда нам было восемнадцать, ты ушел из Портовой мафии. Нет, я не был удивлен. Я слышал, что один из твоих друзей оказался предателем, другой погиб. Хотя, ближе к истине утверждение, что им пожертвовали ради высшего блага. Так однажды сказал мне Мори-сан. Что настоящий лидер может жертвовать жизнями других ради высшей цели. Именно это и произошло с Одасаку, верно? Я знаю об этом.       — Дазай оказался предателем.       — Это ведь значит, что теперь я могу убить его без последствий? —Спросил я с сердитой улыбкой на лице       — Нет, Чуя-кун. Во-первых, нам нужно разобраться, что и кому он рассказал о мафии. Только тогда состоится казнь.       — Я бы с удовольствием ее провел.       Все, что я тогда сказал Мори, было правдой. Тогда я хотел убить тебя. Не за предательство Портовой мафии. У меня для этого были гораздо более глубокие и личные причины.       В какой-то момент я подумал, что Агентство спасет тебя. Ты выглядел другим среди них. Хотя все еще пытался убить себя, пытались уничтожить, ты казался словно… спокойнее. Ты выглядел счастливее, когда разговаривал с этим ребенком или Куникидой. Словно ты действительно обрел счастье, оставив мафию. Словно твои преступления удалены не только из записей и историй, но и из твоей головы. Словно ты больше не чувствуешь себя столь опустошенным. Я верил, что, может быть, один из них — или все они — смогут спасти тебя. Они способны вызвать настоящую искреннюю улыбку на твоем лице.       — Есть хоть одна причина, по которой ты сейчас торчишь у моей двери? — Огрызнулся я, увидев тебя перед своей квартирой, когда нам было двадцать два года. Даже если мафия и агентство заключили этот нелепый союз или другой акт о ненападении, это не означало, что мы внезапно снова стали партнерами.       Ты не ответил. Ты даже не смотрел на меня. И из-за я осознал, что то, чего я боялся последние семь лет, все еще существует. На самом деле ничего не изменилось. Так что я просто насильно втащил тебя внутрь. Честно говоря, я не знал, когда ты выглядел хуже: было ли это в мафии, когда ты был уставшим от жизни, разочарованным ребенком-самоубийцей, или сейчас. Тогда твои глаза были пустыми и грустными. Но то, что происходило в тот момент в моей квартире… Ты не был печальным или уставшим, выглядел так, будто кто-то давал тебе надежду на лучшее завтра последние несколько лет и внезапно отнял ее.       — Дазай… что, черт возьми, случилось? Тебе больно? Кому-нибудь из твоих новых друзей?       И ты не ответил.       — Блядь, идиот, если прольешь кровь у меня на полу, я тебе обещаю…       — Хорошо, что Чуя никогда не меняется. — Вдруг сказал ты. — Я в порядке. Всé в порядке.       Это один из тех дней. Потрясающих. Удивительно, что хоть в эти дни ты почти всегда и пытался от меня спрятаться, всегда искал помощи от других своих друзей — всегда приходил ко мне, когда один из них терпел неудачу. Наверное, потому, что я был единственным, кто знает, что делать. В основном потому, что я потратил на это гребаные три года своей жизни. Вернее, ты обучил меня этому. Как настоящую собаку.       — Будешь что-нибудь есть? — спросил я, снимая пальто и туфли. Ты на мгновение посмотрел на меня своими глазами, лишенными каких-либо эмоций, а затем мотнул головой. Ладно, до утра — нет еде. Мне не нужно спрашивать, когда ты в последний раз ел. Я знал, что это было как минимум два дня назад, и, учитывая запах твоего тела, возможно, больше и т. д. Я достаточно хорошо знал твое депрессивное состояние, чтобы понять, что ты провел последние несколько дней, блуждая по известным улицам, пока, наконец, не решил пойти к самому близкому другу, который жил здесь. По какой-то причине я был одним из них слишком часто.       — Брошу тебя в ванну и вымою, нравится тебе это или нет. — От тебя пахнет так, будто ты провел последнюю ночь в реке. Ответишь на вопрос только в том случае, если ты не сможешь утонуть в моей ванне, или я должен буду тебе помочь?       — Забавно, что на этот раз ты не хочешь меня убивать.       — Долбаный идиот, ответь на мой вопрос, или я сейчас тебе въебу!       — Сам справлюсь. — спокойно ответил ты.       Несмотря на это заверение, именно я был тем, кто раздевал тебя догола и помог умыться. Затем именно я отнес тебя к себе в постель, где несколько часов гладил тебя по голове, успокаивал и пытался дать то, что тебе всегда нужно, но никто никогда, особенно я, не мог тебе это дать. Ты заснул около четырех утра. И хотя мне было трудно держать глаза открытыми в это время, я смог встать и пойти на кухню, чтобы приготовить легкий суп-мисо с небольшим количеством краба. Просто чтобы на мгновение почувствовать себя лучше, просто увидев свой любимый ингредиент. Я оставил его в миске на столе вместе с листом бумаги, на котором просил тебя хотя бы попробовать его разогреть и съесть перед выходом на улицу. Я бы хотел дождаться, когда ты проснешься и сам положишь себе в глотку еду, но, во-первых, я еле держался на ногах в тот день, а во-вторых, даже если бы мог, ничего бы не пропустил, когда был полностью истощен. Я заснул около шести утра на собственном диване. Когда я проснулся в десять, ты давно ушел из моей квартиры. Тарелка с супом, оставленная на столе, тоже была пуста.       Я никогда не был твоим спасителем. И даже близок к такому не был. Ты отталкивал меня каждый раз, когда я хотел помочь. И в то же время каждый раз приползал в таком безнадежном состоянии, когда было все равно к кому. Может, я — в лучшем случае — был для тебя временным спасением от хаоса, творившегося в твоей голове. Тем, кто оставался с тобой на дне, когда другие предавали, ведь, пускай у нас никогда не было близких отношений, горы общих миссий и огрех словно давали разрешения, чтобы видеть друг друга такими. Потому в следующий раз, когда тебе приспичит выпилиться или пострадать, я помогу так же, как приходилось тебе, когда пьян или истощен после использования гравитации был я. Да, я всегда слишком вспыльчив, слишком эмоционален и слишком непостоянен, чтобы помочь, вытащить тебя из того дерьма, в котором ты варишься всю жизнь. Когда-нибудь, я, в конце концов, пойму, что все мои попытки и старания были бесполезны и ни разу ни к чему не привели. И однажды наконец отпущу это все. Но все же в глубине души я надеюсь, что такого не случится, потому прошу тебя найти себе к тому времени другого спасителя. А до тех пор ты будешь искать счастье, которое я никогда не смогу тебе подарить.