Утешь меня, Ива-чан

Хаджиме не собирается сегодня переживать о чувствах всяких придурков. Поражение — это то, что случается в спорте даже с лучшими, и если ты не умеешь с этим справляться, нечего было начинать. Любая высота — это то, откуда можно упасть, это же очевидно. Также очевидно, что падая с высоты, ударяешься довольно болезненно. У аса Сейджо тоже есть гордость, и сегодня эту гордость задели, но он не будет хныкать и жалеть себя или команду. Не будет думать о бледном лице Ойкавы-Дурикавы, о безумной потерянной улыбке, о поникших плечах — позже, в раздевалке, когда никто, кроме Хаджиме, его не видит. О горечи во рту и пересохших губах. Нет. В планах Хаджиме на вечер — душ, фильм и спать, но телефонный звонок рушит все его планы. Он знает, что отвечать не надо, и всё равно берёт трубку. — Утешь меня, Ива-чааан, — стонет Ойкава в трубку. С ним никогда не поймёшь, он серьёзно или издевается, обычно Хаджиме выбирает второй вариант, но сегодня… сегодня этот идиот на самом деле расстроен. — Ну приходи, — ворчливо отвечает Хаджиме и добавляет, чтобы Ойкава не расслаблялся. — Засранец. — За что ты так со мной, Ива-чааан? — ноет Ойкава. За всё, хочется сказать Хаджиме, и за вот это «Ива-чааан» тоже. Придурок Ойкава. — Что-то не нравится — сиди дома. — Но я уже на твоей улице. — Ты и не сомневался, да? Ойкава смеётся, и этот вымученный смех Хаджиме очень не нравится. — Ива-чан очень добрый, я знаю. Хаджиме идёт на кухню, чтобы достать из холодильника сок, и видит в белой прохладной глубине банки с пивом. Искушение очень велико — прямо сегодня у него есть весомый повод. Он не готов слушать завистливое нытье Ойкавы на трезвую голову. Он достаёт сок и захлопывает дверцу. Нет. Не сегодня. Придурок Ойкава устраивается в его комнате, как у себя дома. Садится на пол, спиной к кровати, тянется за пультом от телевизора одной рукой, другой хватает пакет с чипсами. Хаджиме торопливо перехватывает пульт. — Никаких спортивных каналов сегодня. — Ну почемуууу? — Потому что. Это вообще-то мой дом и мой телевизор. И я собирался смотреть кино. Ойкава надувает губы и щёки, хлопает ресницами — и вот это Великий Король, любимец всех девчонок в округе? Хаджиме хлопает его по затылку, вполсилы, но чувствительно, мягкие волосы щекочут руку. — Ладно, ладно, Ива-чан, только не бей меня! Одного Хаджиме никак не может понять — почему Ойкава никогда даже не пытается уклониться от его ударов? Он щелкает пультом, находит нужный канал и разваливается на кровати за спиной у Ойкавы. Пушистая макушка теперь прямо перед его солнечным сплетением, под самой рукой. Хорошо, что я не взял пиво, радуется Хаджиме, с пивом слишком легко расслабиться и сделать то, о чём потом пожалеешь. — О нет, Ива-чан собирается смотреть «Сумерки»? — Заткнись. Что-то не нравится… — Вали домой, я знаю, знаю, — Ойкава хрустит чипсами и, разумеется, никуда не собирается. — Я просто удивлён. Ива-чан кажется таким суровым… А Ойкава кажется таким легкомысленным, словно не было никакого матча, не было застывшего мёртвого взгляда и окаменевшей спины, по которой Хаджиме его похлопывал в раздевалке Сейджо. — Нихрена ты не удивлён. Ты меня знаешь. Он запускает руку в волосы Ойкавы и тянет — нарочито болезненно. Ойкава запрокидывает голову, следуя за этим движением, и Хаджиме видит его лицо. Перевёрнутое, искажённое непривычным ракурсом. — Ива-чан? — Давай уже. — Что? — Ойкава округляет глаза с невинным видом, но получается плохо. — Жалуйся. Ты разве не за этим сюда пришёл, Дурикава? — Но Ива-чааан смотрит кино, разве я могу ему мешать? Белла в опасности. — Это ты в опасности, идиот. Губы Ойкавы кривятся, но он молчит, не злится, не говорит гадости о Кагеяме и Хинате — это очень плохо, думает Хаджиме, это пугает. И ему плевать, что там с Беллой. — Ива-чан меня спасёт, разве нет? — Разве что добью, чтобы не мучился. Засранец. Ему кажется или Ойкава специально тычется затылком в его руку? — За это ты меня и любишь, Ива-чан. Каждая реплика как пас. Прими мяч и сделай подачу, вот только куда Хаджиме должен бить сейчас, чего хочет его связующий? Сердце Хаджиме словно на американских горках — резко падает вниз, вышибая все мысли из головы и воздух из лёгких. Если хоть на секунду решить, что Ойкава серьёзен, то это конец, Хаджиме не может этого позволить — ради собственного рассудка, ради команды, ради самого Ойкавы, который явно слетел с катушек и не соображает, что творит. Ага. Расчётливый и хитрый Ойкава, который привык просчитывать всё вперёд на несколько ходов. Именно. Ойкава, все расчёты которого сегодня пошли прахом. Хаджиме выпускает его волосы, убирает руку за спину, Ойкава поворачивается на бок и смотрит на него внимательно. — Кто тебе сказал, что я тебя люблю, а? — как можно грубее и небрежнее говорит Хаджиме. — Ты разбиваешь мне сердце, Ива-чан, — Ойкава грустно улыбается, и Хаджиме снова хочется его стукнуть. — А ты хочешь, чтобы я восторженно визжал твое имя, как фанатки с трибун? Это опасная тема, она возвращает их на площадку, но Хаджиме сейчас готов обсуждать что угодно, лишь бы Ойкава сменил тему. Может быть для этого придурка это просто обмен двусмысленными шуточками, но каждый намёк режет Хаджиме по живому. Давай, давай поговорим про волейбол, молит он мысленно, прекрати так на меня смотреть. — Хочу, чтобы ты стонал мое имя, — Ойкава облизывает губы и усмехается. Хаджиме торопливо выхватывает из-под головы подушку и бьёт ей Ойкаву: — Я заставлю тебя стонать первым! — Обещаешь, Ива-чан? — Ойкава уворачивается (наконец-то!), запрыгивает на него сверху и прижимает к кровати. Хаджиме успевает только выставить руки и упереться в твёрдую грудь. Сто восемьдесят четыре сантиметра, семьдесят два килограмма против ста семидесяти девяти сантиметров и семидесяти килограмм Хаджиме. Они почти равны, и Хаджиме уверен, что в любой момент может сбросить Ойкаву на пол и отпинать хорошенько, чтобы больше так не делал. Надо просто напрячься. Ойкава прижимается к нему бёдрами, трётся пахом о пах, и Хаджиме забывает обо всём, его тело — сплошные гормоны, и у них собственное мнение о том, что ему следует сделать с Ойкавой. — Ты рехнулся? Слезь с меня, идиот! — Утешь меня, Ива-чан, — шёпотом просит Ойкава в самые его губы. Он не улыбается. Найди себе девушку, хочет сказать Хаджиме. Я не такой, и ты не такой, и мы оба потом пожалеем, но будет поздно, должен сказать Хаджиме. Я хочу тебя трахнуть, думает Хаджиме, ты, проклятый придурок, меня сейчас очень сильно искушаешь. Ойкава смотрит на него и не улыбается. Он предельно серьёзен, в его глазах Хаджиме видит отчаяние и тоску. Сердце Ойкавы под его ладонью бешено колотится. Хаджиме делает последнюю попытку, уж это-то точно должно охладить идиота: — Если ты согласишься быть снизу, — говорит он и тоже облизывает губы. Сейчас всё это безумие закончится. — Ты очень жесток, ты знаешь? — Ойкава всё ещё смотрит на него, глаза в глаза, и не думает слезать, и его дыхание мешается с дыханием Хаджиме. Ойкава пахнет апельсиновым соком. — А ты засранец, потому что не умеешь проигрывать. Это и моя команда тоже, между прочим, — Хаджиме горячится, выпускает связующие звенья между аргументами, но это неважно, потому что Ойкава, кажется, и так его понимает. Может быть, здесь не один идиот, а два. — Хорошо, — покладисто соглашается Ойкава. — Я буду снизу, Ива-чан. Хаджиме не верит своим ушам. — Только будь со мной нежен. Длинная челка Ойкавы касается лба Хаджиме. Там внизу, они оба охренительно твёрдые, ещё немного и станет больно. — Ты точно рехнулся, Дурикава… — Зови меня Тоору, пожалуйста, Ива-чан. — Обойдёшься. — Тогда… Хаджиме не даёт ему договорить — кладёт ладонь на шею, обхватывает затылок, вынуждая опустить голову ещё ниже, и целует. И проклятый Ойкава опять не отталкивает его, не возмущается, не заявляет, что это шутка — нет, этот идиот отвечает на его поцелуй отчаянно и жадно и позволяет перекатить себя на спину. Цепляется за плечи Хаджиме, не позволяя отстраниться, лезет руками под футболку, под резинку штанов, ёрзает под ним, разводя колени. Но Хаджиме этого мало, он всё равно должен спросить — сейчас, пока в затуманенной похотью голове работает ещё пара клеток мозга: — Ты уверен? Точно? — А ты? — Ойкава тяжело дышит, на щеках горят алые пятна, губы припухли. — Там внизу твои родители… — Не отвечай вопросом на вопрос, придурок! О родителях Хаджиме забыл. Он вообще забыл обо всём, кроме Ойкавы на его кровати с его дурацкими шутками, которые оказались не шутками. Ойкавы, который сейчас встревоженно смотрит на него несчастными глазами. Умоляющими. Бляяядь. — Ива-чан… — Ты уверен? — настойчиво и сердито требует Хаджиме. «Не увиливай. Хоть раз, не увиливай, пожалуйста, будь серьёзен, как бываешь только на площадке». — Да, — выдыхает Ойкава. Его «да» ударяет Хаджиме поддых, разбивает ему сердце, переворачивает его мир, разрушает до основания и воссоздаёт снова из праха. Новый мир, в котором предстоит жить Иваизуми Хаджиме, решительно прекрасен, потому что в основании лежит это короткое слово. — Ладно, — говорит он. И Ойкава судорожно вдыхает — этот придурок, оказывается, затаил дыхание. Хаджиме ложится на Ойкаву, шарит по полу рукой в поисках пульта, чтобы сделать звук громче. Растерянный Эдвард Каллен наблюдает за ним с экрана. Хаджиме плевать на вампира и его проблемы, плевать на незапертую дверь. Родители не будут врываться в комнату без стука: они достаточно уважают его личное пространство, да и Ойкава не девчонка. Для него Ойкава намного лучше любой девчонки, Хаджиме давно это подозревал, но сейчас убеждается окончательно. Гладкий и горячий, податливый и нетерпеливый, подставляющий шею под поцелуи и смущающийся, когда Хаджиме трогает его соски языком и они мгновенно твердеют. Хаджиме собирается запомнить всё — на случай, если это больше не повторится, но эта затея оказывается безнадёжной почти сразу же. Мозг, затопленный гормонами, отказывается работать, воспринимая происходящее урывками. Вот Хаджиме вскидывает восхитительные длинные ноги себе на плечи, выцеловывает дорожку от колена к паху по внутренней стороне бедра. Вот губы Ойкавы на его члене, язык щекочет уздечку. Вот его собственные руки, скользкие и прохладные от смазки, расширенные глаза Ойкавы: «Там, там, Ива-ча-аааан…». Вот он вколачивает Ойкаву в кровать, а тот кусает подушку. Прогиб белой спины перед глазами, ямочки на крестце, мокрые от пота лопатки, в которые Хаджиме утыкается лбом. Он только что забыл, как дышать или это кислород в комнате просто выгорел весь. Он понятия не имеет, сколько прошло времени, телевизор показывает рекламу — фильм закончился ли нет? Пульт где-то здесь, в куче сброшенной одежды, или под сбитым одеялом, но у Хаджиме нет никаких сил его искать. Он совершенно опустошён, лежит на спине, глядя в потолок, а Ойкава пристроил голову на его груди, обнимает Хаджиме руками и ногами. Теперь можно запустить пальцы в его волосы и ерошить их, можно гладить медленно и нежно длинную шею и плечи, которые наконец-то расслабились. Хаджиме не видит лица Ойкавы, но чувствует, что щека, которая прижимается к его коже, мокрая. — Прости меня, Ива-чан, — еле слышно говорит Ойкава, и Хаджиме замирает. Что это идиот опять придумал? — У меня нет таланта. Прости. Ойкава прижимается к нему так, словно Иваизуми — его единственное спасение. «Плевать на талант, — думает Хаджиме, перебирая мягкие пряди, — зато есть другое, старание и упорство, вот за это я тебя и люблю, засранец». Вслух он, разумеется, говорит другое. — Ты совсем дурак, да? В следующий раз мы порвем их. Слышишь, Тоору? Ойкава фыркает. — Слышу, Ива-чан. Упорный, да? Да. Всегда. Я всегда приму твой пас, Ойкава.