Пёс

— В глаза смотри.  Кисаки глядит холодно, с нотками деланной жестокости и едва видными искорками не такой уж и скрываемой похоти. Воздуха не хватает, он кажется таким сжатым, душащим, со сладковато мерзким клубничным запахом, от которого весь мир плывет перед глазами. Он грубо хватает Ханму за галстук и с силой наклоняет к себе. Ебаная шпала. Тот послушно склоняет голову и растягивается в довольном кошачьем оскале. Ханма впервые видит Кисаки таким; таким распутным, с таким же извращенным как и он сам желанием подчинять.  — В глаза смотри, сука.  Ханма млеет от этого хриплого «сука-а», чуть ли не закатывает глаза от непередаваемого мазохистского удовольствия, когда Тетта с силой, до лёгкой боли, сжимает его скулы, притягивая еще ближе к себе. Сбитое горячее дыхание ощущается на распухших губах,и сдерживаться становится труднее. При желании Ханма может все, может разложить Кисаки прямо здесь, в хуевом туалете, прижав к грязной плесневелой стене, но ждёт. Не хочет спугнуть. Или же хочет, чтобы тот сделал все сам.  Из-за двери доносится приглушенная кальянная музыка; Кисаки тянет блевать от этих надоедливых однотипных мотивов и накуренных обдолбавшихся голосов исполнителей, но сейчас он смотрит перед собой и видит Ханму с таким же прокуренным обдолбавшимся голосом, с невероятно красивыми помутневшими глазами, прикрытыми круглыми очками, влажными волосами, спадающими на лицо, и становилось так насрать на все. Хотелось здесь. Хотелось всего. Останавливал лишь здравый смысл, который остаточными крупицами покоился на окраинах разума. Но и ему, думает Кисаки, не долго осталось.  Чем же так притягивает Ханма? Да хер его знает. Одновременно всем и ничем. Прекрасный снаружи и уродливый внутри, аморальный, он был как и сам Тетта. Только в полтора раза длиннее. Что еще? Необычайная преданность Шюджи, которая сравнима, разве что, с собачьей. Да и даже собак таких Тетта ни разу не видел. Заводит. Чертовски заводит. Можно делать что угодно, и знаешь ведь, что не уйдет.  — Рот открой.  Ханма лишь шире улыбается, заигрывая, дразня, нарочно раздражая. От Кисаки пахнет мятной жвачкой и кальянным дымом. Приятная смесь. Во всяком случае для Ханмы. Ему определенно нравится, что происходит, нравится, всегда нравилось, выводить окружающих на эмоции, но здесь это выходит на другой уровень. Смесь возбуждения и желания с безумным азартом. — Заебал, блять. Открывай. Рука на лице сжимается сильнее, а на лице Кисаки отображается злость и нетерпение.  — Будешь много хмуриться — морщины рано появятся, — приторно тянет Ханма, а в следующий момент чувствует на языке чужие пальцы. Тетта не жалеет и засовывает сразу три, чтобы уж наверняка. Но Шуджи даже и не пытался бы закрыть рот. Лишь шаловливо обводит пальцы с толстенными кольцами языком, от чего во рту остаётся чуть солоноватый металлический привкус железа. Щурится, словно довольный кот и смотрит сверху вниз, с высоты, как говорит Кисаки, своего жирафьего роста.  Ни один мускул на лице Тетты не дёргается, когда Ханма начинает откровенно сосать эти гребаные пальцы, но вот разум уже окончательно слетает с катушек, чувствуя влажные прикосновения чужих губ, языка, десен. Боже, боже, боже. Наконец выпустив галстук, он лезет в карман брюк и достает туго перетянутый пакетик с ярко розовыми капсулами. Ханма с ухмылкой смотрит вниз, наблюдая за движениями рук, как из оболочки вылезает таблетка и оказывается у Кисаки, который все также напряжен и сосредоточен, несмотря на давящий на мозг алкоголь; не расслабляется даже в такие моменты. Забавно. — В глаза смотреть, я сказал.  Тетта давит на язык, большим пальцем придерживая подбородок, и смотрит так деланно зло, что Ханме хочется засмеяться, но пока что не может. Потихоньку начинает ныть поясница, затекать ноги и челюсть. Быстрее. Терпение иссякает. Он смотрит, как на язык Кисаки опускаются две таблетки кислотно розового цвета, которые в этом синем туалетном освещении выглядят еще более яркими, еще более манящими, еще более запретными. Разочарованно вздыхает, когда они исчезают во рту партнёра, в отместку прикусывает его пальцы, неприятно задевая десной одно из колец. За этот самовольнический жест Тетта тотчас вынимает руку и с размаху отхлестывает звонкую пощечину, от чего Ханма поначалу даже теряется и глядит с непониманием и чуть ли не обидой. Ну точно, пёс. Кисаки закатывает глаза и резко, не церемонясь, притягивает Шюджи за затылок и целует. Жадно, похабно, Ханма тотчас забывает обо всем, отдается процессу, самоконтроля практически не остаётся. В ушах начинает звенеть, хочется простонать прямо в губы Тетте, да так, чтобы весь клуб услышал, чтобы весь клуб все понял раз и навсегда. Кисаки первым подключает язык и проталкивает в чужой рот оставшуюся вторую таблетку, которая начинает таять уже во рту, пока Ханма не сглатывает. Сколько у них времени? Через пятнадцать минут должно стать ещё веселее. Пока они здесь можно забыть обо всем, забыть о проблемах, которые ждут снаружи, забыть о том, кто они такие. Забыть. Полностью раствориться в разврате и страсти, насладиться друг другом настолько, насколько это возможно.  Голова ходит ходуном, ориентироваться становится еще сложнее. Ханме думается, что пора перехватить инициативу, он улыбается в поцелуй, хватает Тетту за талию и припечатывает к противоположной стене.  Однако, кажется, кое-кого такая инициативность не устраивает, и чья-то рука ложится аккурат на его пах. И сжимает. Сдержаться не получается, Ханма стонет пошло, слишком пошло и слишком громко, от чего в голове у обоих окончательно слетают тормоза. Чёрт возьми.  — Здесь нельзя, — отрезает Кисаки, который из последних сил хватается за остатки трезвости, когда Шюджи залезает руками под рубашку, ведёт выше, обдавая тело приятным холодком, чуть-чуть задевая кожу ногтями. Ханма слышит, что тот на грани; что голос вот-вот и сорвётся; вот-вот и Тетта потеряет самообладание, которым так гордится. Как же хочется посмотреть.  — Кто сказал?  — Я, блять, сказал. Тебе этого недостаточно?  Ханма снова улыбается, сталкивается с партнёром зубами и нарочно легонько задевает чужую грудь, от чего по спине пробегают мурашки. Зная Ханму, зная то, как он умеет рассчитывать свою силу, Кисаки понимает, какую участь может ждать его рубашку, так что отстраняется, перехватывает руки и шикает, отрицательно мотая головой. Одно разочарование. Желания меньше не становится, наоборот, дыхание сбивается окончательно, воздуха не хватает, все плывет, лишь усталые, распаленные лица друг друга мельтешат перед глазами. Ханма выглядит так развратно, так открыто: потрескавшиеся, красные от его, Тетты, зубов, губы; волосы, желто-черные, которые хочется схватить побольнее, оттянуть, чтобы из этого чёртового рта раздался полукрик; а потом поцеловать, нежно-нежно, как бы извиняясь, потому что такого Ханму хотелось любить. Сам же Шюджи даже не задумывался об этом, боготворил Тетту безоговорочно, просто за сам факт его существования. Просто потому что. И тому, надо сказать, этого не хватало всю жизнь. Не хватало эдакого цепного пса, который будет всюду таскаться за ним и выполнять любую его прихоть. Это льстит. Ужасно льстит и возбуждает. Шюджи не желает заканчивать, уж точно не на этой ноте. Жарко. Очень-очень жарко. Поправляет галстук и, откидывая голову, убирает со лба густую копну волос. В голову резко ударяет приход. Это случается раньше, чем они оба рассчитывали, но Ханме это даже на руку. Он заметно расслабляется, чувствует, как сами подгибаются колени, перед глазами начинают плясать какие-то цветные пятна, вспышки, становится еще лучше, чем было; но и чувство возбуждения теперь бьет по вискам с удвоенной силой. Хотя идея смешать ЛСД с коньяком изначально звучит как дерьмо-идея, но она была предложена Теттой, а значит Шюджи все равно — безоговорочное доверие. Кисаки расфокусированным взглядом вглядывается в плавающий силуэт Ханмы, не успевает среагировать, как тот опускается на колени, и даже в таком положении кажется невероятно высоким; как облизывает своим до неприличия длинным языком зубы, обнаженные при улыбке. Не успевает среагировать и тогда, когда на его ремень опускаются руки и, трясущимися нервными рывками тянут за пряжку, издавая при этом характерный звенящий удар, после которого следует такой же характерный дребезжащий звук катящейся вниз металлической молнии. Тетта сдавленно втягивает воздух, очки скатываются на кончик носа, а на лице складывается неопределенная гримаса смеси предвкушения и смятения. Ханма определенно знает, что делает, знает, как заставить доминанта подчиняться, смотрит снизу-вверх, удовлетворенно скалится. Торжествует, ведь видит, что Кисаки сдался, хотя виду и не подает: смотрит все также раздраженно, высокомерно, будто бы не он этим так чертовски наслаждается.  — Как нетерпеливо, — заявляет Кисаки, закусывая губу и чуть-чуть откидывая голову назад, чтобы не видеть этого слишком сексуального, чересчур зрелищного и такого блядски неправильного вида: этого взгляда; спутанных волос, намотанных на его собственную руку; губ, которые... Блять. И Ханма хочет ответить:«Кто бы говорил», но, к сожалению или же к счастью, его рот уже занят.