Я поведу тебя

Рокэ пишет письмо. В нём скользкие намёки и прямой обман, туманные угрозы и открытая лесть. Это письмо погубит немало жизней и сломает множество судеб. Эти строки, как ножом, перережут чьё-то горло, вплетутся в чью-то жизнь и разрушат её. Это всего лишь чернила на бумаге, как может он быть виноватым в том, что случится, когда письмо попадёт в чужие руки, и кто-то сделает свои (нужные) выводы? «Что скажешь, старый прохвост, я достойный ученик? Да, мне не тягаться с тобой, но я хорош на своём поле». Рокэ предпочёл бы не интриговать, а взять шпагу и зарубить противников собственноручно. Он желает не сидеть в тёмной комнате в одиночестве, а найти кого-нибудь, чтобы скрасить вечер, чтобы на время отложить скучную обязанность. Рокэ готов хоть сейчас прыгнуть в Дыру снова, только бы не было этого вечера, и жёлтого света, и скрипа пера по бумаге, и кисловато-приторного запаха вина. Он прикрывает ладонью зевок и думает, не велеть ли подать шадди. Морщится при мысли о горьком пойле и о том, что еще немного — и он превратится в стареющего Сильвестра. Как же хочется спать! Но растягивать сомнительное удовольствие Рокэ не желает, письмо следует закончить сегодня. Слова не идут. Он зевает и на мгновение опускает голову на сложенные руки. Когда в душную тишину со свечами и вином проникает слабый, вкрадчивый звук извне, Рокэ почти счастлив. Он поднимает голову, вслушивается: кто-то снаружи, за окном — то ли опрометчиво пытается открыть, несмотря на фигурную решётку, то ли кокетливо стучит. И, кажется, даже зовёт его по имени. — Ты не представляешь, как я тебе благодарен, полночный незнакомец, — бормочет Рокэ, с облегчением топит кончик пера в чернильнице, отодвигает стул и с наслаждением потягивается, предвкушая: сейчас в окне появится довольная физиономия Марселя, или Эмиля, или даже Ли, и не придется пить в одиночестве, а письмо — гори оно…. — Кто бы то мог быть? — вслух гадает он. — Какой отчаянный смельчак посмел потревожить покой… К черту, кто бы вы ни были, полагаю, мы придумаем, как сделать этот вечер чуть менее невыносимым. Он отдергивает портьеру. Тёмный силуэт в окне серебрит луна, светящимся нимбом обрисовывает взлохмаченную голову. Рокэ не сразу узнаёт искажённые черты, а узнав — не сразу верит глазам, повидавшим многое. — Юноша? Ричард Окделл смотрит на него через стекло и решётку: гнилой труп с мёртвым синим взглядом, и в том взгляде горит такая ненависть, что Рокэ почти польщён. Кожа иссохлась и отходит клочьями, через зияющие дыры в щеках щерятся зубы, желтеет, блестит кость в проплешинах скальпа. Некогда густые русые волосы теперь редкие и тусклые. Самое неприятное, что истлела вся одежда, и труп можно наблюдать во всей его залежалой красе. — Зачем вы пришли — ко мне? — вяло удивляется Рокэ. Ричарда убил южанин, Дювье, и правильно сделал, однако вряд ли выходец успел разобраться с ним и решил после устроить визиты к старым знакомцам. Ненависть в синих глазах вспыхивает с новой силой. — Разве не ты наградил моего убийцу? — хрипит выходец, Рокэ угадывает слова только из-за злобы, которыми они исходят. — Разве не ты хотел, чтобы я умер? — Я… — Рокэ достаточно пьян, чтобы замешкать с ответом. Хотел ли он обмануть наивного простака? Да. Хотел ли обвести вокруг пальца и пустить по миру мальчишку, отца которого он убил? Было глупо пустить такую возможность. Но желал ли он ему смерти? — Между нами говоря, мне плевать, — честно отвечает он. — Наши с тобой пути разошлись, и мне было всё равно, что с тобой станется. Я наградил Дювье потому, что так нужно, потому что был должен и потому что человек, казнивший убийцу королевы, достоин награды. — Ты не знаешь, какой тварью она была! — Отчего же, мне ли не знать, — тихо смеётся Алва; пусть вечер идёт не как он надеялся, однако так даже интереснее. — При необходимости я сам убил бы её… Или тебя, или сам слепил из тебя свою смерть, но судьба распорядилась иначе, как забавно… Не желаешь выпить? — с ухмылкой предлагает он. — Оооо, — тянет труп, и из его развороченной, с оскаленными рёбрами груди с гнилым, почерневшим сердцем это вырывается тихим «Хххххх». — Ооо, я желаю. Впусти меня, Рокэ Алва. Налей мне вина. Все прочие насмешки замирают на кончике языка. Рокэ приподнимает бровь: почему он не подумал об этом? Липкий, тягучий вечер можно оборвать одним махом, и больше не будет писем и свечей. Всего лишь ещё одно приключение, почти как прыгнуть в Дыру. Он вернулся оттуда, вернётся и сейчас, а если нет — жалеть не о чем. Просто небольшое путешествие. — Заходите, герцог Окделл, — церемонно говорит Рокэ, распахивая окно. — Только не… Договорить он не успевает, в нос шибает болотным запахом, моментально плесневеют шторы, дорогой паркет идёт черными пятнами, трескается; на глазах скукоживаются ненавистные письма. — Рокэ Алва, — сипит, надрывается выходец, впивается костлявыми пальцами прямо в грудь, словно хочет вырвать живое сердце. Тело пронзает боль, какой Рокэ ещё не знал, в рот и нос хлещет зелёная гнилая вода, и перед глазами всё зелено, и не вздохнуть. Его подхватывает водоворот, тянет на дно, ко тьме, но он всё ещё не жалеет, пока сквозь мёртвую жижу светятся глаза Ричарда Окделла. Темнота вязкая и неровная, она плавает хлопьями, задевает мягкими краями, будто ласкаясь. Она непроглядная, тяжёлая, и он опускается всё медленнее, и два синих огонька постепенно гаснут, утихает боль в груди, и тускнеет сознание. «Нет, — думает Рокэ, — я не для того согласился, я ждал не такого конца». — Ричард Окделл! — кричит он из последних сил, и мрак лезет в рот, мрак душит за горло. — Юноша, и это вся ваша месть? Ты этого хотел? Он пытается сказать ещё что-то, протягивает руку, преодолевая сопротивление тьмы, но рука ловит пустоту. «Я вечно буду падать в этом мраке, вот и весь мой Закат. Неужели я заслужил лишь это?» Но тьма не бесконечна, тьма вдруг обрывается, и он попадает в чистый пустой свет — как в пруду между ряской показывается просвет свежей голубой воды, в которой отражается небо. Всё вокруг пронизано лучами, всё белесо-золотистое, комнату не узнать, да разве то она? И Ричард, снова Ричард, но не полусгнивший труп, а живой и совершенно такой, какой был в Фабианов день — с короткими волосами, нелепым румянцем на щеках, с яркими серыми глазами. Смешной и наивный простак. Но глубоко в зрачках тлеет, мерцает синий огонёк. — Я хотел бы… — говорит он свежим юным голосом и осекается, но потом произносит твёрдо: — Я хотел бы провести тебя Дорогой Королев.