Единственное

У Куросаки Ичиго глаза цвета виски и скупая улыбка на тонких губах. У нее волосы цвета заката, помешанного с кровью и черты лица, похожие больше на отца, чем на ее мать. В длинных волосах ее всегда есть узлы. Они неровно обрезаны и часто концы их чернеют, обгоревшие от жара и силы чужой реацу… На ее скулах тоже ожоги. Ее ресницы — выгоревшие почти до белого… Ее губы — сухие и искусанные в кровь, потому что по ее венам течет смесь сил, которые никогда не стоило смешивать. Она редко улыбается. Хмурится много чаще. Тонкие рыжие брови, сходятся к переносице и у девчонки, не справившей и двадцати лет, уже появились морщины. Стоит ли удивляться, с такой-то жизнью?.. Руки ее перевязаны бинтами с мастерством, которое можно только развить. Бесконечные витки тонкой белой материи, на которой расцветают ярко-красные цветы свежей крови. Это не новость. Это не необычно. Она перематывает руки после каждой тренировки. Заклеивает ссадины, прячет под длинными рукавами синяки. Иногда, когда все заходит дальше — так далеко, как никогда не следовало бы — она сжимает зубы, заглушая крик и сшивает вместе края пересекающих ее тело ран, смаргивая слезы и недрогнувшей рукой проталкивая иглу сквозь собственную плоть. Киске был тем, кто подарил ей такую судьбу. Несмотря на это, Куросаки Ичиго может быть счастливой. Она любит шоколад. Она любит острую еду и ненавидит клубнику. И, единственный подросток, который никогда не стремился попробовать алкоголь. Она часто дерется с мальчишками, учится в школе, и хранит у кровати плюшевого мишку — последнюю игрушку, подаренную ей матерью. Она смеется с друзьями и ухмыляется на тренировках. Она нежно и ласково заботится о Рукии, легко принимая еще одну младшую сестру… Готей-13 для нее семья и дом… Это ли не прекрасно?.. У нее демоны в глазах — в прямом и переносном смысле — и старая боль, выламывающая иногда болезненными судорогами руки и ноги. Кости переломанные сотни раз… Грубые, мозолистые пальцы, которыми она сжимает клинок — которые она сжимает на его запястье, в поддержке. Той самой, что нужно было оказывать ей. Ей а не… Еще у нее… Длинные рваные шрамы, перекрывающие все тело. Ярко-розовые рубцы. По ребрам, на спине… На ногах и руках. В центре груди у нее цветет звезда шрама, оставшегося с момента, когда девушку пронзили клинком насквозь… И все это поверх обветренной, темно-золотой, почти слишком темной кожи, покрытой шоколадными родинками, разбросанными по ее телу. Когда-то Куросаки Ичиго была обычной девочкой, способной видеть призраков. К семнадцати она стала больше шинигами, чем человеком. Потому что ни один человек не сумел бы ее понять. Она улыбалась, сидя за низким столиком на коленях. На выцветшем татами. С кружкой в руках, вдыхая легкий, горький запах зеленого чая. Рыжие волосы падали неровными прядями ей на плечи, скрывали частично лицо… И яркие солнечные лучи, проникающие сквозь открытую дверь, танцевали по ее лицу, одежде, волосам, превращая в сказку. Оживляя представление о духе огня, скованном в маленьком нежном теле. Солнечные лучи падали ей на щеки, затеняли часть лица. Они делали ее ресницы ослепительно сверкающими и совершенно-совершенно белыми. Ее школьная рубашка тоже сверкала, подвернутые рукава делали кожу загорелых предплечий лишь темнее. А из-под бровей смотрели широко распахнутые, еще совсем детские глаза. Золотисто-карие. Светлые… Расчетливые. Яростные. Жестокие. Доверяющие. И на губах была чуть заметная улыбка. Такая редкая. Что он может рассказать о Куросаки Ичиго? Киске задумывается, смотря в пустоту. Сколько столетий задают ему этот вопрос?.. Ему стоило бы ненавидеть подобное. Наверное, он и ненавидит. Он разучился правильно определять свои эмоции. Все они потухли очень давно. Последние искорки — после того, как ушла живая, огненная девочка, смевшая ему доверять. Как бы смешно это ни было. Что он может сказать о Куросаки Ичиго?.. Вопрос бьется в черепной коробке, никак не желая исчезать. Все дело в том, что он ничего не может о ней рассказать. Ничего. Стоит только открыть рот… Когда-то Урахара Киске нашел ребенка, который никогда не должен был рождаться. Смесь двух противоположностей. Смесь шинигами и квинси. И вместе с Сейрейтеем… Вместе с Йоруичи и Тессеем… Вместе с гребанным Шиба Иссином… Он вырастил из этого ребенка солдата. Послушное оружие, которое должно было выполнить свои функции, а потом исчезнуть. Оружие, у которого не было будущего. Это известно всем. Он уже собирается рассказать знакомую многим историю… Или причудливую сказку про героиню, которая прошла через ад ради своей семьи. Но он моргает. Перед глазами у него Ичиго. Ей девятнадцать лет. Красно-рыжие волосы, узкие ладони с длинными пальцами. Лукавые глаза, смотрящие на него из-за пара, поднимающегося от чашки с чаем. Чуть склоненная на бок голова… Плечи, расслабленно опущенные. Ярко-синяя кофта на плечах, большая на пару размеров, подогнутые как попало тонкие, босые ноги в джинсах. И чуть заметная, смущенная улыбка, полная спокойного доверия и может быть даже любви. Киске открывает рот… И не может ничего из себя выдавить. Киске открывает рот и… Слышит будто наяву. «Что-то не так, Гето-буши?» — Произнесенное голосом, который он все еще помнит. Хриплым, громким почти до самоуверенности и немного грубоватым. Тем самым, каким Ичиго отдавала приказы, просила о помощи и рассказывала о своих приключениях. Который был таким подходящим одинокой девочке-подростку, оставшейся старшей в своей семье и пытающейся как-то из этого выбраться. «Эй, Урахара-сан, вы не спите?» «У вас синяки под глазами эволюционируют, Урахара-сан» «Урахара-сан… Я смогу вернуться домой?» Киске сделал Куросаки Ичиго героиней. Он сделал ее временной шинигами. Он сделал ее мученицей, которая должна была остановить войну. Единственное, чего он не просчитал… Иногда, ночами, ему снится его одинокий дом, приоткрытая бумажная дверь во двор. Теплый золотой свет, согревающий древесный пол и сладкие запахи сладостей, завтрака, чая… Счастья. Ему снятся тихие шаги босых ног. Тонкие руки на плечах, чуть заметно сжимающие пальцы. Ровно так, чтобы чувствовалось. Ему снится смех, звенящий в доме и чужая нежная, мягкая улыбка. Ему снятся вспышки ярко-рыжих, отливающих золотом волос… Ему снится голос, пробивающий брешь в самообладании. До слез, до крика. До отчаяния. «Все хорошо, Киске? Будешь чай?» Это так больно, что сердце почти вырывается из груди. Когда Урахара такими ночами открывает глаза… Его дом пуст. Его дом тихий и наполнен он лишь запахом пыли. В окна заглядывает луна, светящая с пронзительно-синего неба полного звезд. Ветер бьет ему в лицо. Холодный и заставляющий проснуться. И Киске может только снова и снова вспоминать… Разорванный шихакушо. Кровь на черном и белом, как никогда заметную. Высокую, пугающе величественную фигуру на фоне открытых для Короля врат в другое, одинокое измерение. Он может вспоминать гордо вскинутый подбородок незаметно повзрослевшей женщины, горечь ее улыбки и сухие глаза тогда, когда следовало бы рыдать и умолять о другой участи. Он может помнить лишь… Обжигающую реацу, похожую на бесконечный лесной пожар, холод силы квинси и кислоту Пустого. Ярко-рыжие волосы, танцующие вокруг плеч. Пронзительно-черные лезвия Зангетсу, почти поглощающие свет… На лице Ичиго светилось спокойное, смирившееся понимание. На левой щеке был мазок подсыхающей крови, а по шее поднимались ярко-синие линии блюта. Вокруг них были только разрушения, пыль… Трупы врагов и раненные союзники. А эта девочка стояла, недрогнувшая, сильнейшая среди всех, и смотрела своими глазами так пристально, будто видела все, что происходило в его сердце. В их сердцах. У нее дрожали руки. Кровь капала со сведенных судорогой пальцев. Но улыбка делала все еще хуже. Ичиго просто стояла, смотрела на них с разрывающей душу безрассудной любовью, и никто из них не смог броситься вперед и остановить ее. Удержать. Заверить, что даже мир не стоит такой ее жертвы. Не посмел? Испугался? Киске не может объяснить этого даже себе. Просто… В один момент… В ослепительном белом свете Королевского Измерения… Куросаки Ичиго повернулась к ним спиной и медленным, чеканным шагом прошла сквозь ворота, которым, кажется, изначально была предназначена ее сложная, смешанная душа. И дверь закрылась за ее спиной, отрезая ее от остального мира. Навсегда. У мира всегда должен быть его Король Душ. Каждый из них об этом знал. Не многие об этом думали. Иногда ему кажется… Что Ичиго ожидала такого исхода с молчаливой мольбой о положительном ответе спрашивая его о том, сможет ли вернуться домой. Единственным, чего он не просчитал… Был тот факт, что он все же, оставался человеком.