На безымянном острове

Безымянный остров и лагуна никому не принадлежали. Туда не наведывались даже мароны и контрабандисты, справедливо полагая, что вода мелковата, а берег слишком крут. Единственными хозяевами этих мест были люди, тайно поселившиеся в доме на холме. Какой дом? Тот самый, что спрятался в густых зарослях на самой вершине острова. Домик-развалюшка с маленькими голубыми ставенками — и больше ничего и никого на мили окрест. Со стороны могло бы показаться странным, что в таком одиноком месте теплится жизнь. И всё же на берегу безымянной лагуны не просто жили — там жили счастливо. Отчасти секрет был в том, что из окон домика всё выглядело иначе. Не было видно облупившихся стен и крыши, кое-как покрытой старыми пальмовыми листьями. Зато, выглянув в окно, можно было наслаждаться видом на бирюзовую лагуну и белоснежный песок. Шум ветра в пальмовых листьях, крики чаек, протяжное мычание коровы и квохтанье кур. Это было неказистое, но всё же пасторальное бытие... В домике было всего две комнаты — приёмная, она же столовая, и спальня-кабинет-библиотека. Вместо постелей в спальне висели гамаки, но обитатели дома частенько ночевали на полу. Вот и на этот раз двое мужчин, ничуть не смущаясь, расположились на циновке. Оба крепко спали. Один был коренаст и мускулист. Густо покрытая веснушками кожа, рыжая борода и такие же усы выдавали в нем англичанина. К груди рыжего прижимался его спящий товарищ. Тот был длинен телом и очень худ. Его некогда светлая кожа так привыкла к солнечным ожогам, что со спины её обладатель мог сойти за метиса, особенно когда прятал под косынкой свои длинные льняного цвета кудри. Сейчас же они свободно ниспадали по плечам. Рыжебородого звали Джеймсом. Когда-то он представлялся капитаном Флинтом, а до того — лейтенантом королевского флота Мак-Гроу. Жизнь протащила этого человека под килем не раз, мало что от него оставив. Выбравшись из передряг ободранным до мяса скелетом, он предпочёл забыть старые имена. Это было верное решение. Сделавшись никем, невидимкой, Джеймс смог зажить новой жизнью. Той, о которой мечтали когда-то они оба. Сельский домик в тёплом краю, вид из окна, как в волшебной сказке: белоснежная полоса песка, а за ней бескрайняя морская гладь. Солнце, что ярко бьёт в окно, делая выгоревшие тряпки-шторы розовыми по краям. Пальмы, покрывающие двор резными тенями и крупными, полными сока кокосами. А ещё корова и куры — вот и всё, что оказалось нужно для счастья. Спящего рядом с Джеймсом блондина когда-то величали сэром Гамильтоном. Многие из прежних знакомых признали бы блестящего джентльмена в этом исхудавшем, прежде срока состарившемся фермере? Нет. Но уж если бы узнали, то, заглянув в его светлые глаза, пришли бы в замешательство — столько в них было доброты и прощения... Пройдя через унижения, предательства, ужас Бедлама, Томас Гамильтон ни на йоту не озлобился, не огрубел. Он не просто сохранил в себе свет разума, великодушия, благородства, но даже приумножил его — теперь, когда обрел покой в объятиях любимого человека. Даже мимолетного взгляда было довольно, чтобы понять, насколько они разные. Томас во сне тихо улыбался, а Джеймс — хмурился и сжимал зубы. Едва первый солнечный луч коснулся лица, Джеймс вздрогнул и проснулся. Возможно, он взял на себя весь гнев, причитающийся возлюбленному. Страдания Томаса часто снились ему в кошмарах, заставляя просыпаться в поту, с кинжалом в дрожащей от гнева руке. Он никогда не знал прощения, он привык отвечать ударом на удар, его душа была полна ветхозаветной дикости. Томас имел совсем другую душу — истинно христианскую... Вот и теперь, ещё не распахнув глаза, первым делом Джеймс нащупал оружие под тощей подушкой. Но когда наткнулся взглядом на своего безмятежного джентльмена, успокоился. Помотал головой, стряхивая сон, размашисто стёр испарину со лба. — Спи... Спи... — Джеймс нежно погладил возлюбленного по волосам. По-хорошему, следовало бы разбудить соню, но было жаль. Ведь они полночи болтали. О литературе, музыке, философии, фортификации и Господь ведает о чём ещё. Говорили, говорили, говорили — и не могли насытиться чувством всепоглощающего понимания. Точно так же они захлёбывались друг другом давным-давно, в прошлой жизни, когда, оставив позади шум светского приёма, спускались в ночной сад. Среди теней и шорохов природы им было так хорошо, так свободно, что они могли до самого утра бродить по закоулкам пустого весеннего сада. Было холодно, но невыразимо хорошо. Теперь их бдения были иными — жаркими во всех смыслах. Припомнив подробности минувшей ночи, Джеймс ухмыльнулся. Потянувшись всем телом, аккуратно выскользнул из-под общего одеяла. В гамаке любви не предашься — и, сетуя на то, что негде взять древесины на крепкую кровать, они вновь перебрались на пол. И, как водится, использовали не по назначению сундук, где хранились пожитки. Сундук был облупленный, изъеденный древоточцем и ржавчиной, но зато очень способствовал красоте и разнообразию интимных утех. А на роскошь им было решительно плевать. В компании друг друга они ощущали себя богачами и без пенни за душой. Любовь — вот истинное сокровище. Найти своего человека и узнать, что вы с ним «пандан» — парные штуки, отлитые из одного куска металла, — вот истинное золото. Даже если на вид оно обычная ржавая железка. Выйдя на террасу, увитую дикой лозой, Джеймс первым делом бросил взгляд на солнечные часы. Обнаружилось, что проспал он от силы три часа. При этом чувствовал себя великолепно — готов был горы свернуть. И как кстати! Ведь предстояло много дел — поправить стену в хлеву, перебрать вяленую рыбу, позаботиться о куче других скучных, но необходимых мелочей. Но сначала... Он провел ладонью под мышкой и брезгливо понюхал её — не помешало бы принять «ванну». Даже в бытность свою бродягой-пиратом он никогда не пренебрегал гигиеной, но теперь, воссоединившись с любовью всей жизни, с истинным джентльменом, Джеймс жаждал соответствовать оказанной чести. От порога хижины до высокого берега он промчался бегом и бросился в воду, как пушечное ядро — молча и устремлённо. Донырнув до дна, оттолкнулся ногами и поплыл к солнцу, лучи которого пронзали толщу воды над головой. На полпути ему попались три ракушки-жемчужницы: прятались в ложбине изъеденного солью камня, но Джеймс приметил голубушек и прихватил с собой. Бросив улов на иссохший пальмовый лист, некоторое время он стоял на берегу совершенно неподвижно. Как памятник, только неизвестно, кому. Широко расставив ноги, чтобы утренний ветер получше просушил все его богатства, Джеймс получал истинное удовольствие от каждого мгновения бытия. Вода ручьями сбегала по телу, рассветное солнце ласково пригревало кожу, бриз сдувал налипшие песчинки. А где-то там, в хижине, спала и видела сны его лучшая половина... Большого зеркала в их хозяйстве не водилось, но Джеймс был уверен, что и теперь из них двоих Томас куда привлекательнее. А сам он выглядит как настоящий мужлан. Ни грации, ни элегантности — он и в юности был таков, а уж к пятидесяти совсем заматерел. Но ведь тем приятнее сознавать, что Томас любит его. И видит в душе любовника нечто, что намного тоньше и нежнее внешней оболочки. Сквозь ропот волн донеслось унылое мычание коровы, возвещая о том, что проза жизни не ждет. Сжимая в кулаке выковырянные из раковин жемчужинки, Джеймс поднялся в гору по собственноручно прилаженным деревянным ступеням. Он не сомневался, что Томас уже проснулся и ждет его наверху. Чёртова небывальщина, но за долгие годы разлуки они научились чувствовать друг друга... — Доброе утро, душа моя! — услышал он, едва выйдя из зарослей. Возлюбленный встречал его на террасе за накрытым столом. Сидел в подчеркнуто расслабленной, но элегантной позе, на смуглых плечах — подобие шлафрока... Джеймс невольно разулыбался — сказать по правде, «шлафрок» Томаса являлся не чем иным, как жалким обноском, сшитым из старого паруса. Убогий наряд ничуть не умалял красоты его души и тела, но Джеймс точно знал, на что обменяет у маронов добытые жемчужины... И тогда для аристократического завтрака Томасу будет недоставать только свежей «Таймс»... — Какое счастливое у тебя лицо, — мягко улыбаясь, заметил Томас. — Весь светишься. Есть какая-то особая причина? — Разве дереву нужны причины, чтобы быть зеленым? — пожал плечами Джеймс. И, понимая, что без штанов его к завтраку не допустят, потопал в дом.