Разобщённый человек

Грязные ботинки полицейского скользят по мокрой поверхности асфальта, превращаясь в размазанную слякоть, от которой легко было подвернуть лодыжку. Пистолет в руке мелко подрагивал каждый раз, когда на другом конце улицы слышались разрывающие выстрелы свистящих пуль и непонятная брань басистых мужских голос. Полицейский глубоко вздохнул, в который по счёту раз, заворачивая за угол, с опаской поглядел назад, случайно зацепившись ногой за какую-то рыболовную сеть, валявшуюся на сыром асфальте. Ретироваться в обширном порту – непростая задача, а если ещё в вечерних потёмках, под ослепляющим дождём – вдвойне. Мигалки полицейской машины давно не видны, а подкрепление полиции должно прибыть с минуты на минуту. Но пальцы всё равно продолжают холодеть, а кончики дрожать, тем сильнее принуждает вцепиться в рукоять холодного пистолета и держать подле себя наготове. Какие-то очередные грузы, сердце пропускает краткий удар, шум штормящего моря, глубокий вдох и выдох, видится вблизи то самое здание, где происходят выстрелы, что сверкают, словно салют, в заброшенных окнах. Стоит выждать подкрепление, но мужчина без промедлений забегает внутрь, надеясь, что кто-нибудь, да остался там жив. Здание малое, всего лишь в два этажа, но разгуляться есть где. Внутри пахнет плесенью и едкой сыростью, словно тут пробежала стая крыс. Огромная затхлая комната с непонятными валяющимися контейнерами напоминало больше полигонное поле после, как казалось, атомной бомбы – настолько здесь было всё разгромлено. Полицейский кривится и поторапливается дальше, натыкаясь уже на первый свежий труп неизвестного мужчины, где-то средних лет, что буквально утопал в луже собственной крови. Сомнений нет. Он точно мёртв. Аккуратно переступает и бежит дальше по скрипящим ступеням, как в старых ужастиках, шёпотом отдавая последний приказ в рацию, чтобы доложить обстановку. Рация неприятно шумит, словно старое радио. «Вас понял. Отряд уже на подходе». Выстрелы не прекращаются, а наверху слышится как кто-то молит кого-то о пощаде. Страх закрадывается под кожу тонким лезвием, но мужчина уверенно шагает вперёд. Он спешит, но тут же резко останавливается, прячась справа, чуть поодаль от порога, чтобы проверить заряжен ли пистолет. Пули все на месте, ствол снят с предохранителя. Всё готово. Осталось только выйти и произвести арест. Вот только… Почему так сложно? Страх? Нет, явно что-то другое. Возможно, инстинкт самосохранения. Это больше уже походило на правду. Но почему сейчас? Годы практики, операций, убийств и арестов – всё это оставило на себе жгучий след, но бесценный опыт. Но последствия этого опыта - ужасны… Они сохранили достопамятный отпечаток боли и страданий, который заставлял вскакивать в холодном поту по ночам, от нескончаемых криков и запёкшейся крови, из-за него мужчина заполучил на своём добром лице первые седеющие волоски на лёгкой щетине и несколько морщин на лбу, что явно не шли ему к лицу, делая его взгляд неистово уставшим. Нет, это точно что-то иное, совсем не та миссия, которую он выполнял прежде, и за которую был обязан положить свою собственную жизнь, поклявшись ею, кладя руку на жетон. И он готов. Если это будет во благо Йокогамы и его близких, то он готов. Готов, как никогда прежде. Он шепчет какую-то молитву, надеясь, что эта ночь – не последняя в его жизни. Что он снова вернётся домой, к своей любимой семье, сядет с ними за стол, а на ужин разделит восхитительный суимоно*, не забыв после этого мягко поцеловать в щеку свою жену за то, что та так тщательно старалась. Удары сердца сплетались воедино с ритмом его неровного дыхания. На улице сверкнула изломанная молния. Зажмурившись и резко распахнув глаза, в один шаг он отскочил от стены, остановился у порога, выдвигая пистолет вперёд, целясь в непонятную себе прострацию из-за густой темноты, лишь бы доказать противникам, что он настроен весьма серьёзно и сдаваться никак не намерен. Однако, его тело так и застыло в проёме, не желая идти вперёд, а глаза, с нескрываемым ужасом, распахнулись. Пистолет дрожал в руке, готовый вот-вот выскользнуть из рук. — О Господи! Вся комната походила на жгучее кровавое месиво, было страшно представить, что тут творилось несколько минут ранее. Все стены и пол были разукрашены багряно-алым цветом немного запёкшейся крови. Вся комната, буквально, пропахла железом и кричащей ужасом смертью. Горы трупов были раскиданы по разным углам комнаты, похожую на какую-то инсталляцию. Необычная подача больного на голову «художника». Но не это привлекло такое неподдельное внимание к творящемуся хаосу. В центре комнаты, среди всего этого «шедевра» стояла огромная мутная тень, что напоминало настоящую Смерть с косой. Ничего не было видно в этом человеке, только сверкающий в его левой руке окровавленный нож, а в правой ствол, что смутно напоминал мужчине марку «Smith & Wesson». И последняя вишенка на торте дополняли его глаза. В них будто бы отражался целый неизведанный мир, но тем времен кружила апатичная пустота, готовая затянуть туда первую попавшуюся заблудшую душу. В них не отражалось ничего живого, но тем не менее, горели они неподвластным садистским огнём. Завораживающие и одновременно пугающие до чёртиков глаза. Кажется, незнакомец обречённо выдохнул, явно недовольный сей положением. Он аккуратно приподнялся с одного колена, где недавно склонялся над умирающим в бьющихся конвульсиях телом мужчины, которому грубо перерезал сонную артерию на шее, пуская кровь брызгающимся фонтаном на пол, заставляя в ней захлёбываться, ловя ртом последние глотки необходимого воздуха. Незнакомец отряхнулся, кратко посмотрев на замершего полицейского. Мужчина тяжело сглотнул, делая необдуманный шаг вперёд, чуть опуская оружие. — Неужели, это т… Выстрел. Звонкий? Глухой? Отдающий резью? Какая разница? Это проблемы тех, кто ещё не прочувствовал эту боль, а подстреленным людям на это уже, откровенно, плевать. Для них само понятие «время» - будто бы замедляется, пока замершее тело не падает с особым грохотом на сырой пол, пропитанный чужой кровью. Следует ещё один выстрел, где-то в районе груди, чуть левее от сердца и ближе до ключицы. Затем ещё один выстрел, но уже было сложно понять, куда он приходился, пока глаза накатывала сонная пелена, постепенно сливаясь с горькими слезами обиды и утраты. Слышатся гудки сирен и мигалки полицейских машин. Возможно, не всё потеряно и есть шанс на спасение? Тень незнакомца склоняется над лежащим на полу телом полицейского, что судорожно хватает ртом воздух, руками держась за раны, в надежде хоть как-то остановить кровь. Пистолет улетел куда-то в сторону. Он обречён. Его минутная потеря самообладания стоила ему жизни. Какой из него теперь полицейский? Видимо теряет хватку. Полицейская форма окрашивается багряными пятнами, будто на них вырисовываются цветущие маки, но это уже очередные галлюцинации, что так едко въедались в голову умирающего человека. Мужчина глубоко дышит и с последним рывком резко хватает незнакомца за такую же алую рубашку, притягивая ближе к себе, чтобы тот смог расслышать последние слова, что так яростно стараются перекричать сирены машин. — Пообещай мне кое-что… — Грубо, сквозь зубы проталкивает воздух мужчина, цепляясь взглядом за чужое лицо, что утвердительно кивает, готов выслушать просьбу. Последняя сверкающая искорка молнии, сопровождаемая грубым раскатом грома, за которым последовал последний тяжёлый вдох мужчины, отпустивший помявшую, ранее белоснежную, рубашку человека, погружаясь в вечное забвение. Железо и смерть витала в этой части комнаты, крича о наводнении, покидающих тела, грешных душ. Мёртвый полицейский, с замершим навсегда теперь умиротворённым лицом лежал в луже собственной и чужой крови, пока выпавший из его кармана брюк зажигалка с маленьким выгравированным логотипом «Lupin» не растворилась в кровавом море. Полиция вбежала в здание, а тёмная Йокогама вновь развернулась на сто восемьдесят градусов.

Наши дни

Облачная Йокогама встречает день натужной депрессивной мукой, сопровождаемым громким карканьем ненасытных ворон. Будничная шумиха всего города говорит о том, что он в движении, графике, выстроенный самими гражданами, которые не намерены его нарушать. Сегодня свежо, не лихо пойти в какой-нибудь парк и покормить голодных уток или понаблюдать за влюблёнными парочками, что навсегда оставят романтичный отпечаток своей искренней любви на лавке: прохладный ветер всё равно потом всё заберёт с собой. Идеальный день. Идеальный день, для похорон. В храме тихо и спокойно, здесь время никому не подвластно. Тут молятся, прощаются и наконец – отпускают. Сейчас, в этом священном месте собрались люди, что готовы попрощаться с умершим человеком, отправляя его в беспощадную сансару*. Знакомые, приятели и друзья отдавали дань и почтения покойному, кладя в его приоткрытый гроб и на самого умершего пёстрые, дурнопахнущие цветы. Тихие молитвы и пожелания, заглушались всхлипами и тягостными вздохами гостей. Киока коротко осматривает приоткрытую усыпальницу, в котором находился покойный. Весь приём она вела себя сдержанно с каждым, кто выражал ей открытое соболезнование. Чёрное траурное платье (чуть выше колена) элегантно, но вовсе не вычурно, смотрелось на ней, а короткие, такого же цвета, перчатки, обволакивающие её девичьи руки только лишь добавляли в ней особую остринку женственности. Девушка порядочно пожимала руку каждого, кто к ней подходил и решался начать разговор, но её взгляд всё равно оставался таким же пустым и холодным. Казалось, что сейчас её мысли находятся вовсе за пределами храма. Прикрыв медленно глаза, она попыталась сконцентрировать своё тело на своих чувствах и эмоций, прощупать в себе какой-нибудь прокол в том, что могло пойти не так, и найти тот маленький острый осколок, что больно врезался ей в сердце, препятствуя сделать глубокий вдох, однако её раздумья нагло прервал хриплый, старческий голос пожилой женщины, из-за чего пришлось вновь распахнуть свои веки, кратко глянув на рябеющий объект. Старушка была достаточно низкой и немощной для роста Киоки, её седые, собраны в невысокий пучок, волосы открывали в ней весьма изящную даму, что, возможно, в свои ранее молодые годы она выглядела, подобно цветущему лотосу. Женщина, в ярко тёмном кимоно протянула сухую костлявую руку девушке и та нежно, словно это хрупкий хрусталь, пожала её. Старушка щурилась, но её лицо говорило о том, что когда-то на ней цвела дурманящая искристая, немного хитроватая, улыбка. — Ох, Киока-сан, примите мои соболезнования. — Старушка подошла чуть ближе и Минори смогла точно учуять, каков был парфюм этой дамы. Слишком приторный сладкий запах, напоминавший отдалённо гнилую картошку, заставлял нос девушки чуть сморщиться, но особого виду не подать, да и вряд ли это кто-то бы заметил. — Благодарю Вас, госпожа. — Уклончиво благодарит девушка, делая небольшой почтительный поклон вниз. — Думаю, Вы приходились достаточно близким человеком для моей бабушки. Я рада, что Вы разделяете вместе с нами эту утрату. Старушка горько улыбнулась, поглядывая на гроб, в котором лежала пожилая женщина, такого же приблизительно возраста, как и она. Знакомые и друзья подходили, также ложа цветы на голову и плечи умершей. Рядом на столике стояла фотография с улыбающейся женщиной, что выглядела там намного счастливее и ярче, чем сейчас, даже моложе казалась. Но, думаю, мёртвым на такое уже начхать. — Да уж, в наше время, мы с твоей бабушкой были хорошими подругами. — Киока скоса глянула на задумчивую женщину, что буквально окунулась с головой в свои давние, уже запыленные возрастом, воспоминания. — Творили всякие шалости, бегали за мальчишками, влюблялись, просто жили. Это было хорошее время. — Заприметив немного удивлённый взгляд Минори, старушка сразу поняла, что, и к чему была вызвана такая реакция на её признание, поэтому хитровато усмехнулась. — Понимаю, твоя бабушка была не самым отзывчивым человеком и вела себя, довольно, строго с тобой, но все мы когда-то были детьми и каждому хотелось задержаться в этом периоде подольше. Так жаль, что ей пришлось слишком быстро повзрослеть. Лёгкий запах курильницы витал в воздухе, передавая своё благоуханное почтение. — Вы правы, — поджав губы, решила ответить девушка. — Бабушка была очень строга, но она воспитала меня. Воспитала, как родную дочь. После смерти родителей у меня никого не осталось. Она забрала меня к себе, дала кров, еду и тепло. Я не всегда соглашалась с её методами и грубыми привычками в просвещении, но я поистине благодарна ей за то, что не бросила меня. — Небольшая пауза и Минори тихо выдыхает. — Но теперь… теперь её нет. Больше у меня никого не осталось из родных. Женщина, всё это время молчавшая, выслушала пламенную речь девушки и серьёзно посмотрела на неё, заставляя тело Киоки ощутимо вздрогнуть. Она не успела заметить, как её руку взяла старческая, покрытая пигментными пятнами, рука, ласково накрывая её тыльную сторону ладони другой. Старушка открыта усмехнулась, наблюдая за растерянным взглядом девушки. — О, милая. Семья – это вовсе не значит кровные узы и родовые ценности. — Лёгкая старческая рука накрыла щеку Минори, ласково поглаживая. — Семья – это то место, где тебе будут всегда рады, в независимости от того, кто ты есть и чего ты хочешь от этой жизни. Уверена, ты ещё успеешь найти такое место – у тебя вся жизнь ещё впереди. — А затем, с коротким извинением, добро поклонившись, поспешила удалиться к своему мужу, что наверняка, уже заждался её. Киока глубоко вздохнула, отворачивая взор к окну. Навевающиеся воспоминания сами лезли в голову, не желая покидать свою хозяйку. «— Минори! — Суровый женский тон бьёт в само подсознание, задевая забытые расстроенные струны. — Минори! Где ты, несносная девица!» «— Нет, Минори, это никуда не годится! Так рисуют только глупцы, не умеющие передавать всю красоту живности. Твоей матери было бы на такое стыдно смотреть. Ты точно не её дочь!» «— Глупая девчонка, не забывай, что ты находишься под моей опекой и ответственностью, а значит ты должна полностью и беспрекословно делать то, что я тебе скажу. И если я говорю остаться дома, то ты незамедлительно повинуешься моим словам». «— Дисциплина превыше всего, Минори. — Эту фразу она слишком часто вторила ей, что было даже особо предсказуемо для маленькой Киоки, в какой контекст она его вставит, а если девочка наперёд успевала сказать эту поговорку – незамедлительно получала пощёчину, за непослушание и перебивание старшего». «— Думаю, ты прекрасно знаешь, что тебя ждёт, — сурово сверкнула глазами женщина, доставая со шкафа старый ремень со ржавой пряжкой, который въелся в подкорку сознания Киоки, как жгучий ад, невозможного забыть, поэтому девушка старается в своём возрасте, как можно реже носить ремень, аки аксессуар.» Реальность вновь вернула её в храм, и Киока распахнула глаза, оглядываясь испуганно по сторонам, боясь, что за ней мог кто-нибудь наблюдать. Да, она была строга и порой несправедлива, частые упоминания о смерти родителей кололи маленькую Киоку в хрупкое сердце. Бабушка часто упоминала отца (её сына) Минори, и та выслушивала, что отцу, в таком же возрасте, приходилось и похуже, а это лишь небесные цветочки. Про мать она говорила, что та была бы очень недовольна её поведением или недостаточно безупречным выполнением какого-нибудь задания. Мёртвые родители стали примером для маленькой Киоки, как надо делать, а как – нет. Всё это помогло сточить тот жёсткий характер и ту фигуру, которой теперь обладала Киока и той, которой так хотела видеть её бабушка. Сказать, что она жалеет, что стала такой – язык не повернётся, но она никогда не будет такой консерваторшей, коей была госпожа Киока. Ни за что. Единственное, о чём непостижимо жалеет Минори – это то, что после университета и приезда с Америки – напрочь разорвала с ней всевозможные связи, оставляя о ней отдельную страницу своей жизни позади. Церемония всё также проходит спокойно, но в ушах всё никак не переставало звенеть, а сердце глухо стучать. Священник зачитал свою молитву, пару друзей (незнакомых Киоке) выходили со своей торжественной речью и зачитывали в конвертах слова тех, кто не смог прийти сегодня и разделить горечь несовместимой утраты. Минори слышала, как гроб закрывается, вбивая туда громогласные гвозди. Ничего больше сейчас не существовало, кроме разрывающийся тонкой нити её и бабушки, которую теперь сопровождают в неизведанный мир. Незнакомые работники заносят гроб в катафалк и Киока на автомате повторяет одному из них, что кремация будет проводится завтра. Работник уважительно кивает и захлопывает дверцу багажа. Машина громко взревела, ожидая, когда её снимут с ручника, чтобы отправится на задуманный водителем маршрут. Минори отрешённо сопровождает отдаляющуюся машину и на ватных ногах спешит подальше от храма, лишь бы сейчас не задохнутся от норовившей усталости. На ходу шарится в карманах пальто и нащупывает нужную вещицу, выуживая оттуда тонкую сигарету. Щелчок зажигалки и едкий дым окутывает лёгкие Киоки и всё пространство, выпуская огромное облако ядовитого дыма. Блаженно прикрывает глаза, сильнее затягиваясь. А уже прошло два года с тех пор, как бросила курить. Здравствуй старая, добрая привычка, тебя так не хватало. Лавируя между улочками, Минори не торопилась вызывать такси. Её забвение резко прекратилось, стоило почувствовать вибрирующий предмет в кармане. Незамедлительно подцепила мобильный, заметив знакомый контакт, взяла трубку. — Я тебя слушаю, Ямато, что-то важное? — Деловито спросила девушка, вновь обхватывая губами мятый фильтр сигареты, делая тягу чуть дольше обычного. — Э..д-да, есть такое…то есть… — Что-то лепетал на своём юноша, чем немного выводил Киоку, но выдержка у неё всё-таки, какая-никакая, была. — Тут, в общем, помнишь то дело, что ты раскапывала о Портовой Мафии? — Минори могла поклясться, что сейчас Ямато машинально поправил свои съехавшие на переносице очки. — Пф, кажется, последний месяц я этим только и занимаюсь, — фыркнула она, зыркая по сторонам, ища поблизости такси. — В редакции я скоро стану для всех посмешищем, все уже только и шепчутся о том, что искать материал о мафии не только опасно, но и бесполезно. — Минори легонько прикусывает сигарету зубами, последовательно зажимает между плечом и ухом телефон, а в руках начинает пересчитывать купюры, надеясь, что это хватит на поездку до дома. Следующее сказанное предложение парня, чуть не заставило девушку выпустить сигарету из зубов, замерев так на месте. — У меня есть кое-какая информация, — серьёзно добавил он, а Минори подозрительно осмотрелась по сторонам: лишний раз убедиться в том, что за ней точно нет хвоста. — Ты была права, Портовая Мафия действительно что-то промышляет. Сегодня состоится сделка, я сброшу тебе координаты, но… — Чего ты хочешь взамен? — Хмуря брови, путно переходит дорогу, чувствуя, как первая капля прохладного дождя падает ей на нос. — Безопасность. — Коротко изрекает Ямато и сбрасывает трубку. Девушка трёт глаза, шумно выдыхая, докуривает остаток сигареты до самого фильтра, бросает на асфальт, тушит каблуком и бежит в сторону остановившегося такси, так как вот-вот начнётся сильный дождь, а взять с собой зонтик она не предусмотрела. Сидя на заднем сиденье, она коротко называет водителю адрес, куда надо доехать, попутно смотря отправленные Ямато местоположение и координаты. Вот жук, любую нужную информацию откопает, а как и где – не имеет значение. Киоке непринципиально, главное – чтобы было. Свою работу он выполнил, как всегда, безупречно и Киока ему за это признательна. Поэтому честно выполнит свою часть сделки. Злобная ухмылка, незаметно для девушки, нарисовалась на её лице. «Сегодня наступит тот день, когда я нанесу Портовой Мафии запрещённый удар. Это станет настоящей сенсацией!»