Гагарин, Я Вас Любила

Ундервуд — Гагарин, Я Вас Любила „Он обернулся простой такой И белозубый, незнакомый, Пригладил волосы рукой, Пока еще не сведен оскомой Добрый-добрый рот его, Нежной-нежной щетиной рыжей Касался, пусть бы был никто, Прощай, прощай, родной, бесстыжий” Голос Шустова сделает любую песню намного лучше, даже если она и так идеальна, это — голос — приятное дополнение, а также важная составляющая это, несомненно, игра на гитаре. Пальцы у Макса ловкие, быстро и правильно перебирают струны, не совершают ошибок и ему даже не нужно смотреть на этот музыкальный инструмент, ведь порой такое чувство, будто эта гитара — продолжение рук Максима. Интересно, что его сподвигло играть на гитаре? Желание веселить и заставлять улыбаться других людей? Да, это так на него похоже — Макс всегда старается отдаваться полноценно людям, которые вряд ли дадут что-то взамен, но разве ему это нужно? Как раз таки нет, ведь всё, что делает этого парня счастливым это видеть улыбки на чужих лицах. Такая большая эрнегичная батарейка, которая заставляет всех улыбаться и не имеет своих проблем, как кажется другим. „Жизнь била, била, да. Жизнь крыла спалила Гагарин, я Вас любила. Гагарин, я Вас любила. Гагарин, я Вас любила. Гагарин, я Вас любила.” Кто-нибудь вообще задумывался о том, что чувствует Шустов? Кто знает, может на самом деле ему изнутри больно и он может чувствовать, что нужен кому-то только тогда, когда заставляет людей улыбаться. А вдруг он на самом деле ненавидит людей и делает это через себя? Нет, звучит как бред, а вот Рома знает ответ. Ильин вообще знает практически всё о жизни этого человека и прекрасно знает, как тот любит внимание и как любит видеть улыбку на лице Ромы, ведь постоянно подкалывает его и глупо шутит, иногда исполняет тупые песенки специально для этого человека, но, кажется, они оба чувствуют себя слишком комфортно, тогда почему должны себя в чем-то ограничивать? Даже в моменты, когда их общение заходит слишком далеко, когда это начинает в прямом смысле превращаться в секс, ведь они находились слишком близко, что Рома даже ощущал запах конфет и точно по нему мог определить, какова она вкуса, а благодаря поцелую это легко можно было подтвердить. „Не знал он после, как долго я Плыла осколком его медали, И в спину била его струя, И жал он молча свои педали.” Их первый секс был похож на процесс возгорания, потому что начался он довольно резко, спонтанно, кажется, они чуть не задавили гитару Макса, но это никого не волновало. Они действовали по инстинктам, но всё равно оба получали удовольствия в процессе, ведь Шустов даже начал раздражать своими вопросами «всё хорошо?», «тебе не больно?», «мне двигаться дальше?» и т.д. Этот процесс был долгим, хотя и опасным, ведь их в любой момент могли отвлечь и прервать, остановить этот жаркий процесс, после которого вся шея Роман Романовича была в укусах и засосах, а спина Максима в горящих царапинах от коротких ноготочков Ильина. И всё таки, это и права было горячо, но главное, что они тогда оба желали друг друга, а то, что их могли увидеть, совсем никого не волновало. Под конец они были оба выгоревшими и уставшими, но главное, что довольными процессом. Рома постепенно засыпал, а Макс тяжело дышал в его шею и мягко целовал, чтобы расслабить и даже глаза закрыл, чувствую себя блядски счастливым. Кажется, это тот момент, в котором хочется остаться навсегда и никогда не уходить из него. „Больно-больно потом упал, Расшибился. Из-под обломков Извлек себя и начертал По фюзеляжу златой иголкой” Боль — эмоция, которую нужно принимать и она абсолютно нормальная, ведь каждому человеку присуще это чувство, от него не убежать и не скрыться, как бы не хотелось. И она бывает двух видов — физическая, и моральная. Рома же испытал второй вид — моральную — когда увидел улетающий вертолёт с Максом, ведь их группе срочно понадобилось улететь, а Роман, к сожалению, не смог, ведь просто не подходил. Тяжело описать, что он испытывал эти два дня, когда Макса не было. Шустов же всегда положительно настроен. Он всегда думает только о хорошем даже в самых стрессовых ситуациях у него на лице улыбка, ведь он считает, что к жизни только так и стоит подходить. Это и правда очень опасная штука — жизнь — и Макс это хорошо понял, когда оказался заваленным горящим деревом. Самое главное, что он спас того ребёнка — девочку, лет, наверное, восьми — и даже умереть готов с улыбкой, ведь огонь — словно его быстрый и горячий секс с Ромой — перекинулся на курточку мужчины. Страшно ли ему было умирать? Наверное, нет, потому что он прожил эту жизнь хорошо, так, как и следовало, так, что не жалеет, пусть и оставался молод. „Жизнь била, била, да. Жизнь крыла спалила Гагарин, я Вас любила Гагарин, я Вас любила. Гагарин, я Вас любила. Гагарин, я Вас любила.” Рома впадает в истерику от этой новости. Когда он видит, что вернулось всего пятеро вместо шести, то он не знает, что делать. Его охватывает паника, сердце начинает быстро биться и это совсем не похоже на Ильина — хотя разве кто-то раньше видел его в таком состоянии? — он сильно-сильно сжимает руки, до побеления косточек пальцев и не может поверить, что это правда. Он никогда не увидит этих веснушек, ему никто не споёт ту глупую песню, не поцелует в щёку, а после не засмеётся по-детски и не скажет, что любит, но сразу заткнёт Рому поцелуем и не даст ответить, ведь боится получить ответа. А Ильин придурок, что никогда не говорил вслух, что и правда очень, до безумия, любит этого кудрявого парня. „Как будто правда, что Млечный Путь Господь спустил ему на лампасы Его погоны горят, как ртуть, Он так прекрасен, что нас колбасит.” Свет в конце тоннеля существует и Максим ощутил это на себе, когда уже попрощался с жизнью, а его последней мыслью было то, что как отреагирует Рома, когда узнает? Но достаточно было закрыть глаза, как он и правда понимает, что видит что-то светлое, после чего начинает быстро-быстро к этому бежать, когда понимает, что чувствует собственное сердце, когда буквально ощущает, как переливается кровь и как вздымается грудь, из-за чего и хватается за этот момент. Только вот с каждым шагом дышать становится тяжелее и тяжелее, воздух в лёгких заканчивается, но достаточно сделать последний шаг на встречу, как он открывает глаза уже в своём теле. Первое, что он видит, так это белый потолок. А когда осознаёт происходящее, то начинает жадно вдыхать воздух, повернув голову к врачам, которые пытались спасти его жизнь. — Вы получили 60% ожогов, — сообщает русая брюнетка, пока смотрит в бумажку, где написана вся информация, — Курточка вам помогла. А ещё девочка, которая вовремя привела взрослых. Даже страшно представить, что вы ощутили, но пока надо отлежаться и уже потом вернётесь к работе. — объясняет девушка. А Макс улыбается — он жив. — А позвонить можно? „Белым светом наполнен он, Добрый, славный себе смеется, Душа его, как полигон, Ему светло и ей поется” Когда Рома опять видит Макса, ему кажется, что это сон. Глаза Ильина наполняются слезами, ведь он сейчас стоит в белоснежном больничном коридоре, где к нему навстречу идёт Шустов с белым халатиком на плечах, словно побитый щенок, но всё равно смотрит своими яркими глазами на Ильина, словно не был на грани смерти. — Ну ты чего слёзы пускаешь, а? Умер кто? — смеётся мужчина, но после получает обиженное «придурок» и обнимает Рому, прижав к себе крепко-крепко, — Да ладно тебе, я же здесь. Ну всё, эй, посмотри на меня, — он немного отстраняется и смотрит в глаза Ильина, — Всё хорошо, я живой. Я здесь, тебе нет смысла волноваться. — Я люблю тебя. — говорит Рома, вытирая слёзы с щеки и смотрит уверенно в чужие глаза удивлённые, ведь он никогда не говорил это настолько прямо, да и вообще никогда вслух не произносил. — Я... я тоже люблю тебя, хах. Так испугался, что потеряешь меня, м? — улыбается своей хитрой лыбой кудрявый мужчина, чуть сощурившись, из-за чего Рома улыбается, заразившись чужой, но вновь прижимается, выдав тихое «заткнись». Всё таки, и правда любит. „Жизнь била, била, да. Жизнь крыла спалила Гагарин, я Вас любила Гагарин, я Вас любила. Гагарин, я Вас любила. Гагарин, я Вас любила.”