Восемнадцать верхних до

Ну вот и прилетели наконец. Росинант даже регистрацию в отеле не запомнил: перед глазами уже все сливалось, а в голове гудел рой рассерженных ос. Под конец перелета даже ухмылка Дофламинго несколько поблекла, а Росинант и вовсе увял как цветочек. Дофламинго хоть привычный был, он то и дело летал по работе. А Росинант за всю жизнь садился на самолет только один раз, в четыре года, и в полете успешно заблевал Дофламинго колени. В этот раз обошлось без спецэффектов, но после шестнадцати часов в пути они были такие заебанные, что обрушились в кровать, даже не помывшись, и принялись храпеть наперегонки. Росинант просыпается, ощущая себя слегка слежавшимся, но освеженным, и обнаруживает, что в панорамное окно бьет ослепительное буйное солнце, а Дофламинго рядом с ним возлежит в позе патриция и взирает на него как Дэвид Блейн. Росинант невольно улыбается. Об обратном рейсе он уже как-то даже боится помыслить, но впереди у него целая неделя бурного тройничка: он, Дофламинго, Барселона. Росинант предвкушает много бухла, пеших прогулок, и еще Дофламинго что-то говорил о концерте Хавьера Камарены. Все это звучит очень завлекательно. У него отпуск. И у Дофламинго тоже отпуск, чего бы ему ни стоило распихать дела и выкроить из своего графика целую неделю. И теперь Росинант собирается съесть весь хамон в Барселоне, сделать тыщу тыщ фото и любить Дофламинго во весь голос, всю неделю, пока их не выставят из отеля за злостные нарушения тишины. Он думает об этом и улыбается еще шире. Ему хочется завтракать, и в туалет, а потом еще в душ, а потом облазить всю Барселону, и обгореть на пляже, и застрять в музее Пикассо, и чтобы у него, возможно, спиздили кошелек на улице Рамбла, а Росинант потом сокрушался. И чтобы все это время Дофламинго был с ним, а не в своем ебучем офисе, откуда нередко возвращался только поесть и поспать. И еще ему очень хочется Дофламинго, но сначала, наверное, стоит почистить зубы. Но Дофламинго такими предрассудками не страдает, и сначала у них обоих кончается дыхание, а потом Росинант наконец говорит: — Доброе утро. И опять улыбается. У него сегодня очень улыбательное настроение. Телефон звякает, Росинант на ощупь дотягивается до него, разблокирует экран и присвистывает. В Лайне его ждет десяток сообщений, и все от Ло. Последнее заканчивается несколько истерическим: "…и немедленно сообщи, где ты!!!" Вообще-то Росинант отписывался ему, пока они с Дофламинго чахли в очереди на паспортный контроль. Но Ло при всей своей внешней невозмутимости был очень глубоко и тонко чувствующий мальчик, искренне привязанный к Росинанту. И хотя Дофламинго нередко обзывал Росинанта курицей-наседкой за его совершенно нормальную заботу о здоровье и учебе своего ребенка, чаще всего курицей-наседкой в их маленькой семье выступал именно Ло. Поэтому Росинант откровенно боится ему звонить. Он знает, что сейчас его будут отчитывать за неуведомление о прибытии в отель — долго, монотонно и с нотками пассивной агрессии. Поэтому он строчит Ло краткое покаянное сообщение, кидает селфи со своей помятой рожей и знаком "пис", а затем трусливо отключает телефон. Пусть Ло думает, что это Дофламинго отобрал и отключил. А Дофламинго меж тем все взирает на него и скалится, откровенно забавляясь. А Росинант вроде только позавчера прощался с ребенком, но, кажется, уже начинает скучать. — Он там хоть найдет что поесть? — думает он вслух. — …Он готовит на всю семью, Роси, — говорит Дофламинго наконец после небольшой театральной паузы. — Когда ты в последний раз яичницу жарил? А Росинант помнит когда. И заливается жарким румянцем. — Зато кухню я сам потушил, — говорит он, чтобы хоть как-то оправдаться. И Дофламинго смеется, как смеется только с ним наедине, и Росинант думает, что не зря тогда все-таки спалил кухню дотла, если теперь Дофламинго так из-за этого смеется. — Ты его слишком балуешь, Роси, — упрекает тем временем Дофламинго. — Растишь из него папенькиного сыночка. Я бы такого к себе на работу не взял. — Я бы его к тебе на работу не пустил, — агрессивно указывает Росинант, — у твоей компании самые высокие показатели кароси по Японии! Ты людоед, Доффи! — Нашей компании, — непринужденно поправляет Дофламинго, — по документам ты тоже значишься как владелец. Хоть и отлыниваешь от управленческих обязанностей изо всех сил. Сел мне на шею и ноги свесил, — откровенно смеется он. Вот Дофламинго был бы не Дофламинго, если бы не доебался до его работы и ее неподходящести. Дофламинго искренне считал, что место Росинанта — в штаб-квартире их компании, чтобы занимался "настоящим делом" и всегда был под рукой для поебаться. Росинант не менее искренне считал, что Дофламинго мудак, а его работа самая лучшая. Он открывает рот, но Дофламинго уже не остановить. — …эта твоя бесполезная работа, из-за которой я никогда тебя не вижу… — вещает он. — Она очень даже полезная! Я так Ло нашел! — указывает Росинант. — Я и говорю, лучше бы ты делом занялся, — кривится Дофламинго. Но это он так просто шутит, конечно. На самом деле он по-своему любит Ло. Очень по-своему. Где-то в отдаленных глубинах души. Ладно, Росинант готов признать: по большей части Дофламинго просто терпит Ло, потому что семь лет назад Росинанту очень не хотелось, чтобы ребенка забрали в приют. Когда Ло пошел в первый класс, он улыбался. Иногда. Не очень часто. Но улыбался — одноклассникам, друзьям и самому Росинанту. Особенно когда рассказывал о сестренке, которую обожал сверх всякой меры, и о родителях, на которых так хотел быть похож. А потом случился тот пожар, и Ло перестал улыбаться. Совсем. Росинант забрал его к себе домой, в нарушение всякого законодательства, и пока Дофламинго после нескольких сеансов шантажа и грубой лести решал вопросы с усыновлением ничейного сироты, Росинант пытался сделать что-нибудь, чтобы Ло пришел в себя или хотя бы заплакал наконец. Но Ло не плакал. Ло как будто окаменел. Бродил по дому как привидение, делал домашнее задание как автомат, исправно получал пятерки, не улыбался и едва говорил, когда не отвечал урок. А потом Росинант посадил его в машину — Ло послушно сел, глядя в пол, — и повез далеко-далеко. Привез, высадил, купил мороженого, сунул в руку Ло, и смотрел, как оно капает ему на кроссовки, и вел, вел, вел, пока не довел до нужного места. — Смотри, — сказал он тогда. Ло послушно, безразлично поднял голову и увидел сетчатую загородку, а за ней — десятки длинноногих птиц, похожих на пышные розовые цветы. Он уронил мороженое себе на ноги и открыл было рот, но не мог проронить ни слова. Тогда он молча посмотрел на Росинанта. — Фламинго, — сказал тот, — настоящие. Помнишь, ты говорил, что Лами мечтала их увидеть? Глаза Ло стали очень большими и круглыми, а затем он разревелся, громко, во весь голос, с фонтаном слез и соплей, которые вытирал о рубашку Росинанта, пока рыдал ему в живот. Росинант довел его до лавочки, усадил рядом с собой, крепко гладил по спине и думал, что теперь рана Ло наконец-то начнет заживать. — Они такие красивые, — сказал Ло наконец, когда проикался и смог говорить. — Как розовые пионы. А Лами больше никогда, никогда… — и опять заревел. — Она умерла, — согласился Росинант, — но ты-то жив. Поплачь, ребенок. Погорюй по ней — по ним. И отпусти. И живи так, чтобы они радовались, глядя на тебя. А Ло довыплакал последние слезы, решительно втянул сопли и кивнул, и Росинант не мог не улыбнуться ему, широко и счастливо. Он всех своих детей любил, но этого — особенно. Ло жил с ними уже семь лет, и все это время Дофламинго демонстративно не понимал зачем. Его Ло раздражал, потому что раньше Дофламинго приходил домой к Росинанту и мог свободно, вдохновенно ебаться, а теперь ему приходилось выбирать время, место, а иногда даже выражения. Это ущемляло свободолюбивую натуру Дофламинго. Впрочем, Дофламинго ничтоже сумняшеся ущемлял Ло в ответ, поэтому семь лет прошли в состоянии холодной войны. Иногда Росинанту, правда, казалось, что ею наслаждаются все участники, кроме него самого. Все-таки и Дофламинго, и Ло были одинаково злоебучие. Они любили играть словами, подъебывать, продумывать планы, запасные планы и запасные планы запасных планов. Они тонко, с удовольствием оскорбляли друг друга и вдохновенно играли в перетягивание каната — только канатом в их случае выступал Росинант, что его не особо радовало, по правде говоря. Если честно, Росинант тайно подозревал, что где-то в отдаленных глубинах души Дофламинго и Ло были искренне привязаны друг к другу. После их нищей полукриминальной юности Дофламинго иногда не хватало противника, готового в любой момент воткнуть в спину нож. Ло прекрасно выполнял эту функцию, и оба были очень этим довольны. Но сейчас Дофламинго явственно наслаждается его отсутствием, поскольку оно значит, что Дофламинго может свободно щупать Росинанта за всякое по любому поводу и даже без. Что, в принципе, не так уж плохо, если подумать. Хотя по Ло Росинант все равно очень скучает. — И все равно, как он там без нас будет? — говорит он вслух. — Совсем отощает ребенок, он и так уже… — Я тебя не затем сюда притащил, чтобы беседовать о питании Ло, — Дофламинго наполовину смеется, наполовину угрожает, и в глазах у него тоже мелькают смешливые искорки. Росинанту уже нравится, как проходит этот отпуск. — Ах да, точно! — оживляется Росинант. — Нам же надо сегодня посмотреть Саграда Фамилию, дом Бальо, театр Лисеу, Пасео-де-Гра… Ммммфффф! — Нахуй театр Лисеу, — непринужденно говорит Дофламинго, — нахуй дом Бальо. Сначала я тебя выебу так, чтобы слышал весь отель. — …Гм, — говорит наконец Росинант. Не то чтобы он был против, но все это как-то неожиданно. Он-то надеялся, что они сразу пойдут смотреть строения Гауди, а к ебле приступят вечером, как порядочные. Но Дофламинго скалится так, что Росинант мысленно говорит Гауди "до завтра", откидывает одеяло и взасос здоровается с доселе невидимыми частями Дофламинго. Они тоже рады его видеть. Дофламинго за волосы отводит его голову прочь, потому что Росинант так может очень долго. В теории он мог бы часами лизаться с членом Дофламинго; "в теории" — потому что ему никогда не удавалось эту теорию проверить. — Ты его любишь больше, чем меня, — жалуется Дофламинго. Ну вряд ли больше, и даже не так же сильно. Вот почти так же — это да. И Росинанту не стыдно это признать, потому что у Дофламинго такой член, что сложно не влюбиться. Идеальной формы и идеального размера для идеального секса. Иногда Росинант готов петь ему серенады. Да в общем-то, и поет, как сказал бы Дофламинго. Сладко и так громко, что утром соседи по дому при встрече делают очень кислые лица. Но это если удается улучить момент, когда они с Дофламинго дома только вдвоем. В последние семь лет это происходит нечасто, и Росинант уже устал жевать подушку или кулак. А Дофламинго, кажется, устал его не слышать. Поэтому сейчас Дофламинго целует его в ответ, показывая, что его злой язык иногда все же способен творить благие дела. А Росинант уже заливается для него, и уже берет ноты выше верхнего до Камарены, и готов, наверное, обвинить Дофламинго в ответ: "Ты ее любишь больше, чем меня, да?" Потому что Дофламинго тоже может часами лизаться с его задницей, и вот это Росинант, к сожалению, знает доподлинно, потому что Дофламинго гребаный садист. А вообще они оба в последний раз были в душе почти два дня назад, и все это как-то негигиенично, но им обоим, кажется, похуй. — Течешь, — хрипло констатирует Дофламинго. Член Росинанта подергивается и течет еще больше. Дофламинго облизывает и облизывается сам. Росинант смотрит на его лицо и уже совершенно не может. — Да ты что, — не менее хрипло удивляется он, — спасибо, капитан очевидность. Дофламинго насмешливо ухмыляется и собирается нырнуть обратно. Росинант придерживает его за нос. — Ты сволочь, — жалуется он, — не мучай меня. Он уже просит, он умоляет, голосом, глазами, всем телом, и безнадежно видит: бесполезно, потому что Дофламинго гребаный садист. — Пожалуйста, — молит он, задыхаясь. Ему нужно, ему так нужно. — Что "пожалуйста"? — Дофламинго все-таки поднимается выше и целует его, прижимаясь грудью к груди, членом к члену, и, кажется, Дофламинго тоже очень нужно. В Росинанте возрождается слабая надежда. — Пожалуйста, — Дофламинго двигает бедрами, и Росинант сбивается с мысли. Он не может нормально соображать, когда в нем и вокруг него столько Дофламинго. — М-м-м. Пожалуйста. Пожалуйста… выеби меня. Эти слова действуют на Дофламинго так же, как и семнадцать лет назад. Вот что Росинант в нем любит, так это его стабильность. Ну и много других разных вещей. — Зачем? — не сдается Дофламинго. Вот никогда он не может просто взять и выебать по-человечески, вечно ему нужно поиграть в игры разума. Но Росинант чувствует, что его самоконтроль уже на грани. И решает усугубить. — Я хочу… хочу, чтобы ты оттрахал меня с оттягом и кончил мне внутрь, — сбивчиво шепчет он, — чтобы у меня до вечера текло по ногам. Хочу кончить у тебя на члене, и чтобы весь отель это слышал. Ты пижон, Доффи, и отели выбираешь пижонские. Сраное джакузи это… х-хааа… я хочу, чтобы ты трахнул меня везде. В джакузи, на столе, на террасе… Выеби меня так, чтобы я ходить не мог. Я так хочу тебя, Доффи. Хочу, хочу, хочу… Под конец он уже сам не знает, что несет, а у Дофламинго делается очень страшное лицо, и он прячет лицо в шею Росинанта, чтобы не смотреть ему в глаза. У Дофламинго волосы слишком короткие, поэтому Росинант отводит его голову за ухо. И смотрит в глаза, и облизывается, и только тогда у Дофламинго наконец-то кончается терпение. — Хороший мальчик, — хвалит его Росинант, забрасывая ноги ему на плечи. — Давно бы так, — и сбивается на позорный фальцет, переходящий в протяжный стон. Дофламинго смотрит на него с веселой злостью, замутненной желанием. — Ну держись, — обещает он, — ты у меня не кончишь, пока я не скажу. Спасибо, капитан очевидность. Как будто когда-то бывало как-то иначе. Росинант сжимается внутри и злорадно слушает, как у Дофламинго сбивается дыхание. — Мальчик хочет поиграть в войнушку, — констатирует он. — Может, еще счет будем вести? — А это идея, — загорается Дофламинго, и Росинант со стоном вскидывает руку ко лбу, вцепляется зубами в предплечье. — Вот только без этого давай, — Дофламинго силой отводит его руку, — я хочу тебя слышать. Спой для меня, любовь моя. И трахает с оттягом, на всю длину, как Росинант просил, и улыбается его дрожащим, сбивчивым стонам. А потом улыбка сползает с его лица, и Дофламинго облизывает губы. Когда Росинант вот так мечется на подушке, так выгибается на простынях, из-за Дофламинго и для Дофламинго — тот всегда перестает улыбаться. В такие моменты Дофламинго очень сосредоточен, будто не хочет упустить ни единой детали. Росинант трудно сглатывает. — Громче, — приказывает Дофламинго, будто сам наводит мало шума. А Росинант уже не может заткнуться, даже если бы хотел. И стонет, стонет, стонет, низко и хрипло, каждый раз, когда Дофламинго вынимает член до конца и резко засаживает обратно. Пальцы Росинанта скребут по простыням, пальцы на ногах поджимаются, и голова мечется по подушке, и с каждым новым толчком из груди вырывается стон. И Росинант кусает себе пальцы, потому что не может уже. — Сказал же, нет, — рычит Дофламинго, и вновь отводит его руку ото рта, и целует так жадно, так яростно, будто хочет задушить своими губами. Росинант стонет прямо в них и подается навстречу. Его ноги скрещиваются у Дофламинго на шее, и Росинанта складывает вдвое, и это немножко неудобно, но ему сейчас плевать на удобство. Ему так хорошо, что хочется умереть. Но Дофламинго не даст ведь. Еще долго, так долго ждать обещанной маленькой смерти, и Росинант кричит от этого мучительного предвкушения. В панорамном окне сгущаются чернильные сумерки, а Росинант расслабленно валяется на смятой кровати, в очередной раз остывая и подсыхая, и смотрит на темнеющее небо, и его тревожит какая-то смутная мысль. Мысль тоже постепенно сгущается и оформляется, и когда она обретает словесную форму, Росинант рывком садится на кровати. — Ты чего? — расслабленно спрашивает Дофламинго, приоткрыв один глаз. — Бля, — говорит Росинант ему в ответ. Он слегка потрясен. — Доффи, — говорит он слабо. — Сука, — продолжает он. — Мы с тобой… — Росинант считает, загибая пальцы. Потом пересчитывает, потому что ответ ему не нравится. Потом с отчаянием смотрит на свою пятерню, на которой загнуты все пальцы до единого. — Мы с тобой что, в прямом смысле слова проебали пять дней отпуска? От самодовольства в ухмылке Дофламинго Росинанту режет глаза. — Но… как же Гауди? — говорит Росинант. — Театр Лисеу. Музей Пикассо. Ему немного хочется плакать. Поебаться они с Дофламинго и в Японии могли бы. Но Дофламинго гладит его по бедру, и улыбается, и спрашивает: — Думаешь, в музее Пикассо было бы интереснее? …И в общем-то, если подумать, они действительно не так уж бездарно провели время. — Концерт Камарены завтра, — сжаливается Дофламинго, — самое главное не пропустим. — Но у меня список, что посмотреть в Барселоне! Из двадцати пунктов! А самолет послезавтра! — у Росинанта правда есть список. Ло составил, вручил и велел отчитаться по каждому пункту, и Росинант уже заранее боится говорить ему, что большую часть пунктов они с Дофламинго проебали. — Самолет у нас через неделю и один день, — говорит Дофламинго, выдержав небольшую эффектную паузу. — Я обо всем договорился. И с твоим начальством тоже, да-да. И с одной стороны, Росинанту хочется прибить Дофламинго за самоуправство. А с другой стороны… ему просто хочется. Как хочется всегда, как хотелось, кажется, всю жизнь. Потому что Дофламинго всегда знает, как сделать его счастливым; потому что он такой красивый сейчас, когда смеется над его ошеломленным лицом; потому что он полный мудак, и Росинант его любит до потери дыхания. — Надо Ло написать, — говорит он невпопад. А Дофламинго приподнимает бровь, будто говорит "обижаешь". И Росинанту ничего не остается, кроме как улечься ему на плечо и обнять поперек груди. — Я знаю, — говорит Дофламинго едва ли не прежде, чем Росинант открывает рот. — Что знаешь? — Росинант даже слегка теряется. — Ты сейчас мог сказать только две вещи: или "ты мудак", или "я тебя люблю". У тебя никакой фантазии, любовь моя, — светски укоряет его Дофламинго. Росинант надувается от гнева, но быстро опадает, потому что Дофламинго, в общем-то, прав. — Я люблю тебя, — говорит он уже просто назло. — Я знаю, — отвечает Дофламинго и мерзко подсмеивается, и тогда Росинант шумно выдыхает, раздувая ноздри, и просто целует его, чтобы заткнулся уже наконец. Чего Дофламинго, кажется, и добивался.