Большая Сова.

«Этот зверь не уйдёт молча. Мне на круг не хватает мела».

Этот мир у неё в сознании – чёрно-белое полотно. Не её картинка. Чужое воспоминание, чужая боль, проникающая отравой ей в подкорку, нити её страданий пропитывая чужими – и уже как не стирай, это пятно не смоешь. Ида пыталась. Она за место своё в собственном теле, в голове, в сознании готова была точить когти и обнажать клыки. Ида – Совиная леди, Совиная, Титан её побери, Госпожа – из проклятия своего сделала настоящее представление. Сама себя окрестила, совами обложила со всех сторон, все повадки – не просто переняла, но с гордостью необъятной вложила в свои ладони. И мышами хрустеть в удовольствие, и спать не иначе как в гнезде – настоящая благодать. «Я здесь хозяйка». У Клаторн всё было под контролем. У Клаторн всё было под контролем, и всё равно, что чудовище вытягивало ей жилы, кромсало её кошмары, клевало ей сердце острейшим клювом. Единственная сова, которую Ида боялась, жила у неё внутри, но это были мелочи жизни – почти нелепые. Сова пожирала магию по крупицам, выла, скреблась, пила до последней капли, и ведьме засыпать по ночам в гнезде своём было страшно, потому что если в нём заснёт Ида, а проснётся не-она и кому-нибудь будет больно, то что тогда? Она тщательно глушила чудовище зельем – пузырёк за пузырьком и самодовольно скалилась в зеркало: снова переиграла, запрятала в клетку Сову Большую, Сову Страшную и Больную. Сова Большая, Страшная и Больная, Иду вытесняющая из её же собственной головы год за годом, теперь оказалась не такой уж и крупной. Сова из большой – громкой, быстрой, острой – обернулась в крошку. Перебирала тревожно лапами на берегу чужого моря, пыталась улететь, но снова и снова опадала в море тяжелым грузом. Им двоим нитку красную не порвать. Сове всё тревожней, она за годы эти пропахла обречённостью на каждом крылышке, каждой лапке, но пространство чужое ей давило на грудь, вынуждая нитку дёргать остервенело и дико. Забиваться в угол. Женщину изнутри пытаться уничтожить своею силой. А у Иды с каждым днём всё больше болел живот. Что она ела последнее время, кроме крови яблок и сотни литров блестящей жидкости? На другое ей не хватало места, а тем временем зелья нужно было всё больше, лишь бы крики Совы не слышать, лишь бы когти чужие лопатки не полоснули, лишь бы демон внутри наконец уже захлебнулся. Демон с этим явно не спешил, и в ведьме тоже росли тревоги, которые она, отдав ему всю свою суть до последней капли, уже берегла в молчании, сомневаясь, что всё так просто. Ида не хотела слушать, но ей пришлось. * Песок в этом сне под ногами влажный. Он липнет к юбке, к ладоням, но ведьма садится и от холода где-то внутри леденеет сердце. Чудовище ей не верит. Ещё бы. А Ида протягивает ладонь, страх обращая смелостью, и к удивлению понимает, что это крошечное совиное существо всё это время боялось её не меньше. Кусало её так же сильно. Боролось с ней тем же способом. У них от лодыжки к лапе тянется крепкая связь, но будь она только там, им всем было бы гораздо проще. Сова, почти что совёнок, подбирается к её коленям, неуверенно на них забирается и сопит. Им у ведьмы внутри жить, похоже, до самых конечных нот, а вражда их длилась так много лет, отнимала так много сил, что если бы Ида и её чудовище смогли бы оба поседеть во второй или в третий раз – они бы сделали. Это вопрос без особых трудностей. Этот мир у неё в сознании – чёрно-белое полотно. В нём вкрапление её нитей, они обнимают нити чужие, и сова у неё на коленях сворачивается дрожащим простым клубком. Потому что у демона, у этого чудовища, столько лет желавшего от Иды оторваться, вылететь на свободу, больше нет никого, кроме этой ведьмы. Она прозвала себя Совиной Леди, никак иначе. Значит ли это, что теперь ей нужно ещё одну сову взять под своё крыло?