Навь

Летний день переливался травами, цвел пряно, жарко, обильно. Кипрей вздымал метелки, как дружина копейщиков, белоголовый клевер клонился долу, васильки, исцеляющие раны и изгоняющие нечисть, синеглазо смотрели в породившее их небо. Ромашки, и лютики, и седая полынь, и ковыль в поре расцвета — все радовалось щедрому солнцу, что давало свет и жизнь. Радовался и Белояр, шагая лугом, срывая походя в кулак то пучок мелких колокольчиков, то жесткий душистый донник. Порой мимо пролетал шмель, тяжелый, как каленая стрела, порой легкая стрекоза тенью мелькала перед глазами. Шел Белояр без дела, к реке, посмотреть, попалось ли что в вершу. Отряд неделю как вернулся из похода, воины отдыхали, ждали, куда направит их князь: на юг ли, на север, на тихую ли пока восточную границу, или на западную, где голову сложить — что воды испить. Пока не было приказа, стоял отряд у бревенчатых стен кремля, походные шатры развернув. Мало у кого была родня в окрестных селах, чтобы встать на постой, да и вольная жизнь слаще казалась. Будет что вспомнить воинам, когда снова в сечу двинутся, по велению княжескому да по яростной удали. Шел Белояр, посвистывал, на небо смотрел, на луг заливной. Посередь луга увидел — высокая трава примята, будто яма в плотной отаве. Насторожился Белояр — хоть и врагов тут и не слыхано, да расхоложиваться не след. Свистеть перестал, шаги мягче стали, дикой кошкой подкрался к яме травяной, рука на нож легла, глаза беспечность потеряли. Да тут же и распахнулись удивленно: паренек лежал в траве, от солнца ею прикрытый, спал, будто дома на перине. Спутанные черные волосы разметались, скрывая лицо; легкая тень от трав падала на нежные щеки, на губы, на шею, солнцем нетронутую. Ворот белой рубашки был едва зашнурован, открывал и ключицы, и плечо, и полосу на загривке, где светлая кожа кончалась, переходила в темно-красные мышцы. Крови на белой холстине не было — нет у нежити крови, нет души, креста на них нет. Одна только красота неживая, людям на погибель. Все помнил Белояр, с детства заученное, но не отшатнулся от мавки, смотреть продолжал, играть с огнем. А потом протянул руку и коснулся молочного плеча. Мавка открыл глаза — синие, как васильки, с зимним холодом, с небесным светом — будто и не спал, ждал только прикосновения. Белояр руки не отдернул, взялся за плечо уверенней, сжал ладонь. Кожа под пальцами теплой была, солнцем нагретой, и губы теплые. А внутри холод, как от сырой земли, и затягивало внутрь, как в омут, в водоворот, но княжескому ли лучнику водоворотов бояться, Белояру ли десятнику опасаться мавкиных глаз? Было у него васильков разных сотня, будет и еще две, диво ли на Руси глаза синие да губы сладкие. Сладким был мавка, как творог с медом, со льда принесенный, пах тиной болотной, но разнотравье перебивало своим духом, терпким и дурманящим. Солнце пекло спину, голову, радужные круги плыли перед глазами, белое лицо мавки, запрокинутое, тоже плыло, с закушенными губами да пятнами васильковых глаз. Белояр вскрикнул, выгнулся тетивой, замер. Солнце катилось в крови, плавило суставы, звало лечь на отдавшееся ему тело, влажной грудью к груди, прижать к земле, почувствовать свое, покорное, подчиненное и благодарное. Но дрожь брала от опаски, от того, что нечему там, под кожей, радоваться солнцу и силе Белояра, нечему под ребрами стучать часто, нечему гнать горячую кровь. Удержался Белояр, оттолкнулся, откатился в сторону, тяжело дыша. Солнце лизало пот с шеи, кожу пощипывало от соли. Он встал, перевязал пояс, выправил сбившийся ворот, стряхнул травинки с темных волос. Мавка следил за ним синими глазами, натянув на бедра длинную рубаху. Колени белели среди травы — ни у одной женщины не видел Белояр таких: острых, снежных, зовущих. Отвернулся, не зная, что делать дальше, как быть. Говорить с нежитью — беду накликать, уйти молча — даже от нежити не мог, после того, как единым телом были, солнцем спаяны. Сорвал василек, кинул на колени, улыбнулся, плечом пожал — мол, пойду. Мавка голову наклонил, будто отпуская. И только шагнул Белояр, раздалось в спину тихое: — Назови меня. Как рыба в воде плеснула, как ветер прошелестел в пшеничном поле. Споткнулся Белояр. Назвать мавку — есть ли большая глупость? Нет у некрещеных имен, мавкой стал — мавкой и помрет, в воде разойдется или впитается в землю луговую. Не положено ему имени, как и могилы не положено, будто и не жил никогда на земле, будто не встречал Белояра-десятника. Обернулся снова Белояр — синие глаза смотрят: ну как же не встречал? Не обманывай себя, Белояр, не боялся с мавкой любовь изведать, не трусь и теперь. Много ли тебе в имени? А мавке много, у мавки, может, и не будет ничего, кроме этого имени да темных русалочьих омутов. Василек дрожал в кулаке, зажатый, как сроду цветы не держат — намертво. — Василием тебя звать будут, — сказал Белояр через силу. — Имя христианское, из Византии. Улыбнулся мавка, как на большом празднике. А Белояр зашагал прочь, чем дальше, тем быстрее. К реке почти подбежал, упал на колени в прибрежную рябь, наплескал воды на лицо, но в голове яснее не стало. Назад пошел не полем, а через дальний лесок, и только когда башенки кремля завиднелись на холме, вспомнил, что так вершу и не проверил. Не до верши было. Вечером сидел смурной у костра, первые звезды мерцали в синей вышине, а Белояру солнце дурманило голову, тянуло его на луг, где хороводы светлячков кружатся над вечерницами и душистым табаком, где тени выходят из-за темных берез и оборачиваются мавками да русалками, где полная луна золотом манит и чернит синие глаза. Долго не мог заснуть Белояр, а когда заснул, снилось ему стыдное да сладкое, и белые колени, и взгляд васильковый, и руки вокруг шеи: «Позови меня, Белояр, возьми меня, я василек твой в чистом поле…». Проснулся Белояр с тяжелой головой, будто перебрал с вечера медовухи. Каша не полезла в горло, от холодного мяса и вовсе тошнило, как красну девицу, с молодцем без опаски согрешившую. И сил совсем не было: ходить казалось тяжело, стоять не мог — все присесть тянуло. И на луг хотелось так, что мочи нет. Только там, мерещилось, вернет ему солнце отнятую силу, обновленную, травами да медом напоенную. И мавку там снова встретит. Мимо пройдет на сей раз, не поддастся соблазну — ему бы только посмотреть, в глаза заглянуть, по имени назвать, чтобы губы улыбнулись. Вспоминал губы Белояр, рука сама вперед тянулась, потрогать, завязки на вороте потянуть, развязать на честном слове держащийся пояс, колени увидеть. И снова сны вспоминались, в которых чего только не было. Тряхнул головой Белояр, вышел из шатра, покачнувшись, но упасть себе не дал. Проходя мимо костровища, прихватил в помощь обугленный шесток. Так и побрел с ним по улице, на прохожих внимания не обращая. Те глаза таращили, смотрели вслед, узнавали и не узнавали. Не до того Белояру было — ему бы до края города дойти, до дальней улицы, что за оврагом, где стену городскую еще достроить не успели. Домишки там стояли старинные, неприглядные, но крепкие, лиственничные венцы держали их, смотревших на белый свет подслеповатыми окнами. В третьем от краю жил Чернек-травник. Нечасто оказывался у него Белояр. Было раз, что шатун, играючи, разорвал ему грудь от плеча до плеча, привезли его к лекарю на розвальнях, как освежеванного теленка, пар на морозе шел от раскрытой груди, от сердца, что почти открытым из последних сил стучало. Залечил Чернек тогда страшные раны, только шрамы остались, будто сетка на груди крученая. А другой раз легонькая стрела в бою Белояра царапнула. Царапнула да упала, забыл он и думать о ней. А как вернулись ввечеру к лагерю, поднялся в Белояре жар, как в печке, краснота упала перед глазами, и суставы стало ломать, как, говорят, на пытке в полоне. Привязав к лошади, повезли его ночью от границы к стольному граду, внесли на рассвете в Чернеков дом. Потом говорил Чернек, что если бы до первого луча солнечного не успели, быть бы тому дню последним в Белояровой жизни. Но миновало — спас его Чернек, вывел иноземную отраву, следа не осталось. И вот в третий раз направлялся он к лекарю, хоть на своих ногах, но с грузом не меньшим. Верил Белояр — поможет травник, кто, как не он, справится с мавьим духом, прогонит дурь, силу вернет. Только бы не помер, не уехал, дома оказался. Чернек был дома, варил что-то в котелке на огне. Пахло сыростью, горькими травами да кореньями. Не хотел бы Белояр этого настоя отведать. Чернек глянул на него из-под насупленных бровей, будто насквозь увидел, садиться сказал. Сам отвар помешал, снял с огня, плотно зимним тулупом укутал и под лавку задвинул. Потом только снова на Белояра глянул — на то, как сидит, к стене привалившись, как пот на висках ручьем струится, как глазами ямами запали. Встал напротив, руки в бока уперев. — Что натворил, десятник? Вижу ведь, не в бою ранили, не зверь, не болезнь злая. Отрава? Или порчу навели? — Почти угадал, Чернек, — прохрипел Белояр — горло от слов драло хуже, чем от табачного дыма, что раз у иноземцев попробовал. — Я… мавку назвал. За шиворот схватил его Чернек, подтащил к окну, посадил ближе к солнцу, к свежему воздуху. Сам полез по сундукам своим да по полкам, пергаменты какие-то доставал, пузырьки и коробочки да пучки сухих трав. И не переставая крыл Белояра такими словами, которых тот и у походного костра не слыхивал: и дурь его, и глупость, и похоть непомерную. Потом замолчал ненадолго, намешал питья в ендове, сунул Белояру. Тот уже не держал, пришлось Чернеку самому его поить, как малого. Жгло от питья крепче, чем от плохого хлебного вина, но Белояр, захлебываясь, пил, чувствуя, как пробегает по жилам огонь. Допив, выпрямился, расправил плечи. Знал Чернек свое дело — вернулась сила к воину. Готов был Белояр привезти ему из похода, что ни попросит: хоть записи бесценные, хоть редкие семена, хоть горсть земли из самого Беловодья… — Сядь, — сказал Чернек и взглядом толкнул. — Умел мавку будить да называть — умей и до конца дотерпеть. Иначе утянут глаза мавьи, будешь до скончания веков тенью бродить, ни живой ни мертвый… Зажег Чернек дымокуры, душный дым заполнил избу, свечи теплились сквозь него, как звезды в тумане, читал травник что-то на латыни и на других языках, Белояру незнакомых, обводил свечой круг над его головой, а потом кремневым ножом провел по ладони, собрал капли Белояровой крови в чашу с темной водой, прочитал наговор и выплеснул воду в очаг. Чуть не погас огонь, хоть и было воды немного, но сдюжил, разгорелся, вспыхнул, потянулся вверх. И Белояр потянулся, будто проснулся, будто тяжелую одежду после зимы сбросил. Снова битвы захотелось, в поход идти, в сражение. Кровь кипела в жилах, звала жить. Чернек открыл дверь настежь, выгонял из избы дым, тушил свечи, убирал на место травы. — Спаси тебя господь, травник, — сказал Белояр. — Я в долгу не останусь, что скажешь, то и привезу из похода. — Живым возвращайся, — буркнул Чернек. — Но если вдруг попадется тебе свиток, где «Зерцало истины» написано будет — привези, удружи. — Привезу, — кивнул Белояр. — Я все манускрипты, что найду, Богумилу буду показывать — он грамотный, скажет, что для тебя ценное окажется. — Иди, — махнул на него рукой Чернек, хоть видно было — доволен. — Мавок не называй больше. — Не буду, — сказал Белояр, улыбаясь — и Чернеку, и солнцу, и дурости своей, легко обошедшейся. Луга он старался избегать, а через два дня ушел отряд в недолгий поход, и Белояр думать забыл о том летнем дне, будто стер Чернеков дым его из памяти. Вернувшись, снова беспечно ходил к реке. Высматривал в траве птичьи гнезда, грибы, отмечал попутно; вот и ковыль зарыжел, жестким стал, и трава ложится уже, пошла волнами. Шел по волнам, собирая в горсть васильки, не срывая, а будто гладя, думал о неблизкой зиме, о родителях, которых надо навестить по первому снегу, о шапке парадной, что вид потеряла за лето; обо всем думал — и едва не наступил на спящего. Синие глаза открылись, не настоящие, у людей таких не бывает — и свет в них, и лед. — Василий я, — подсказал мавка. — Ты мне имя дал, помнишь? Своего только не сказал. Вспомнил Белояр бывшее — будто снегом все замело или паутиной затянуло. Снова в синие глаза заглянул: глаза как глаза, обычные, ни силы в них нет, ни страсти. Постоял недолго, обошел мавку, как камень, и пошел дальше, цепким взглядом окидывая цветущее поле да неподалекий березовый колок. Не видел, как мавка смотрел ему вслед — тоскливо и зло. Как сжимал высохший до трухи василек и шептал что-то, не то проклиная, не то благословляя.