amore accanto a te

      — да как вы не понимаете! его туда нельзя!       олег отчаянно рвётся к закрывающимся дверям детдомовской подсобки, но грубая хватка воспитательницы и сторожа не оставляет ему ни шанса. наталиванна, мерзкая воспиталка лет пятидесяти, под гогот коллег, слетевшихся, как коршуны, показательно даёт волкову подзатыльник. олег дёргается, но больше от отвращения и злости, чем от боли. до последней дела и вовсе не было — бывало, отхватывал и похлеще.       воспитатели осуждающе качают головой, шушукаясь и фыркая, пока наталиванна не поясняет:       — посидит твой разумовский ночку под замком, глядишь, задумается над своим поведением.       олег вскидывает голову с вызовом.       — ему нельзя ночь, вы же прекрасно понимаете, почему!       воспитательница отмахивается от доводов волкова как от назойливой мухи.       — слышали мы уже эти его басни о зеркалах и птицах чёрных. разумовский сказочник, каких поискать, а ты потакаешь. а теперь быстро в комнату.       олег предпринимает ещё одну попытку рвануть к закрытым двери подсобки, за которой подозрительно тихо, но та оказывается ожидаемо пресечена всё той же наталиванной.       чувство вины и злости гложет изнутри. всегда спасал, всегда защищал. от злобных мальчишек под предводительством макса, что считали своим долгом потягать серёжу за длинные огненно-рыжие волосы. от учителей в школе, в чьи головы не было заложено и одной десятой от мозгов разумовского, которые отнимали его рисунки и демонстративно рвали прямо на уроках перед всем классом. от уличных хулиганов, всё время цеплявшихся к серёже из-за длины волос и характера, от тех же воспиталок, что считали его слова о птице выдумкой.       олег знал, что это не так. однажды, кажется, и сам ночью слышал шелест перьев.       защищал от всего и от всех, но не смог в очередной раз - от наказания за отказ обстричь волосы, в виде ночи взаперти, в тёмном маленьком помещении, набитом швабрами, вёдрами и вениками.       в комнате тихо и холодно.       осенняя пора в питере всегда ощущалась как тот самый депрессивный эпизод, о котором олег вычитал однажды из книжки по психологии. ни тебе красиво желтеющих и багровеющих листьев, ни тебе красивых и уютных домов, окутанных атмосферой, о которой пиздят в интернете.       становится обидно, за всё и сразу — почему?       ден с артуром спят, как убитые, после сегодняшнего школьного турнира по футболу, понять их можно. и только олег сидит на подоконнике, упираясь подбородком в острые колени, и поджигает уже вторую сигарету. сизый дым врывается в лёгкие и приятно холодит их, чтобы после струйкой вылиться в комнатное пространство и раствориться в нём за считанные секунды.       не спится, совсем не спится, стоит только посмотреть на пустующую кровать разумовского и представить, в какой истерике он бьётся сейчас. один, напуганный и отрешённый, в мерзкой подсобке, без возможности выйти и банально размять конечности.       олег несильно ударил себя по груди, ощутив там болезненные шевеления. а после решительно спрыгнул с подоконника и покинул комнату, оставив спящих соседей видеть седьмой сон.       ночью в коридорах холодно, они продуваются всеми ветрами, как избушка на отшибе из книжки серого, которую они читали накануне.       волков зябко ведёт плечами, сжимая рукава чёрной толстовки, а заодно и ключ от подсобки, только что спизженный им прямо из-под носа задремавшего сторожа.       ай-яй-яй, иван степаныч, как же так можно. на рабочем месте и спать.       на подходе к подсобному помещению до слуха олега долетают сдавленные всхлипы, и оставшееся расстояние он преодолевает почти бегом. вставляет ключ в проржавевшую замочную скважину, пальцы не слушаются, а сердце бьётся как загнанное. серёжа скребётся пальцами с той стороны, кажется, догадавшись, кто является его освободителем. ну ещё бы.       — сейчас, серый, я сейчас. потерпи немного.       наконец, замок поддаётся, и массивная дубовая дверь распахивается.       разумовский неуклюже заваливается на колени от неожиданности, больно проезжается ладонями по бетонному полу, отчего снова давится всхлипами. олег моментально бросается к нему. отнимает чужие ладони от пола, подносит к своему лицу и старательно обдувает свежие раны. помогало это едва ли, но плакать серёжа действительно перестал. теперь лишь отчаянно жался к груди олега всем телом, цепляясь тонкими руками за шею.       какое-то время они просто молчат, сидя в объятиях друг друга. серёжа — наслаждается долгожданным чувством защищённости, которым его всегда окружал олег, и постепенно успокаивается. олег — силится задать интересующий его последние пять минут вопрос.       — успел, олеж. — тихо и благодарно шепчет разумовский, опережая вопрос.       волков утыкается носом в растрёпанные рыжие пряди и блаженно выдыхает, исподлобья косясь на висящее на обратной стороне двери покоцанное зеркало. успел.       пернатая скотина, любящая забавляться с зеркалами и поджидавшая серёжу в каждом тёмном закутке, сегодня уступила олегу со счётом один-ноль.       это было победой в маленькой битве, не в войне.       но ради разумовского олег был готов отправиться и туда.